Слишком честная исповедь

То ли Герда разболтала подругам о том, как замечательно работает новый священник с его волшебным камнем, то ли это было простое совпадение — но на следующей неделе исповедальня не пустовала ни минуты. И все, буквально все хотели рассказать о супружеских делах. Марта, жена кузнеца, исповедалась в том, что её муж имеет привычку… нет, Бенедикт не мог даже мысленно повторить это. Камень оставался тёплым на протяжении всех двадцати минут описания. Старый Йохан, которому было за семьдесят, с гордостью (и это тоже было правдой, камень подтвердил!) поведал о том, чему научился в молодости, когда служил наёмником в южных землях. Бенедикт узнал о существовании практик, которые не были описаны даже в расширенном издании Пенитенциалия. Вдова Агнес — да, вдова, уже пять лет как! — застенчиво призналась, что по ночам предаётся греху рукоблудия, и камень не позволил ей остановиться на этом общем признании. Она была вынуждена описать в деталях, когда именно, как часто, о ком думала при этом… — Иногда о покойном муже, да упокоит Пресветлая его душу, но чаще — простите, святой отец — о вас. Бенедикт подавился воздухом. — Обо мне?! — У вас такие одухотворённые глаза, — вздохнула Агнес, и камень был тёплым как летний полдень. После этого Бенедикт начал пить.

***

Поначалу он говорил себе, что это медицинская необходимость. Нервы. Бессонница. Навязчивые образы из чужих исповедей, которые преследовали его даже во сне. Стаканчик вина перед сном — чисто целебное средство, одобренное ещё древними теологами. Стаканчик превратился в два. Потом в бутылку. К концу третьего месяца Бенедикт покупал вино у торговца Мюллера бочонками — «для храмовых нужд», как он объяснял. — Понимаю, понимаю, — подмигивал Мюллер. — Причастие! Камень на груди Бенедикта холодел при этих словах, но торговец, к счастью, не имел доступа к артефакту. Проблема заключалась в том, что вино не помогало забыть. Наоборот — алкоголь словно обострял память, и по ночам Бенедикт лежал без сна, а в голове крутились бесконечные, чудовищно детальные описания. «…И тогда он взял морковку…» Нет. «…Привязала его к козлам для пилки дров, и…» Нет. «…И соседский козёл был там совершенно случайно, я клянусь!» НЕТ! Бенедикт садился на кровати, хватал бутылку, делал долгий глоток. Луна смотрела в окно его скромной кельи, и священнику казалось, что даже она ухмыляется.

***

Если исповеди простых крестьян были тяжелы, то визит дворянской четы из усадьбы на холме едва не добил Бенедикта окончательно. Барон Фридрих фон Кранц и его супруга Изольда были людьми образованными и начитанными. У них была библиотека. В библиотеке были книги. Некоторые книги были с картинками. — Вы должны понимать, святой отец, — говорил барон, пока камень сиял честным теплом, — что мы с супругой относимся к исполнению супружеского долга как к искусству. Ремеслу, если угодно. И как любое ремесло, оно требует постоянного совершенствования. — Я… понимаю, — выдавил Бенедикт. — Вот, например, на прошлой неделе мы освоили позицию, описанную в трактате аль-Фарази «Сад земных наслаждений». Изольда, как она называется? — «Цветок лотоса, раскрывающийся навстречу утреннему солнцу», милый. — Точно! Так вот, для неё требуется определённая гибкость, и моя дорогая супруга… То, что последовало за этим, заняло полтора часа. Барон и баронесса сменяли друг друга в исповедальне — оказалось, что каждый из них помнил разные детали одних и тех же событий, и камень требовал абсолютной честности от обоих. Бенедикт узнал о существовании приспособлений из кожи и китового уса. Он узнал, что перья можно использовать не только для письма. Он узнал, что в южных странах продаются специальные масла с согревающим эффектом, и что баронесса заказывает их через торговца Мюллера. — Мюллер знает?! — не сдержался Бенедикт. — О, Мюллер поставляет половину аристократических домов в округе, — светски улыбнулась Изольда. — У него прекрасный каталог. Если желаете, я могу… — Нет! Нет, спасибо. Продолжайте исповедь. И они продолжили. К концу Бенедикт дрожащей рукой наложил епитимью — он сбился со счёта где-то на третьей сотне дней поста и округлил до года для каждого. Барон и баронесса приняли наказание с достоинством и ушли под руку, обсуждая, не попробовать ли сегодня позицию «Тигр, крадущийся в бамбуковой роще». Бенедикт не пошёл в келью за вином. Он пошёл прямо в погреб храма, где хранилось причастное вино, и пил из бочки, пока не отключился. *** К четвёртому месяцу отец Бенедикт изменился. Куда делся тот румяный, полный энтузиазма молодой священник, который с благоговением принимал Камень Истины из рук епископа? На его месте остался бледный, осунувшийся человек с красными глазами и трясущимися руками. Прихожане, впрочем, не замечали разницы. Они были слишком заняты своими исповедями. Слух о том, что в Буковой Пади служит священник с камнем, который заставляет говорить правду, разошёлся далеко за пределы деревни. Люди приходили из соседних сёл, преодолевая многие мили, чтобы наконец-то очистить совесть по-настоящему. — Понимаете, святой отец, — говорила крестьянка из Верхних Выселок, — наш-то священник старенький, глуховатый. Ему скажешь «согрешила с соседом», а он думает — «поссорилась с соседом». И накладывает три молитвы покаяния. А у меня на душе камень! — Может, это и хорошо? — с надеждой спросил Бенедикт. — Камень на душе — это же… — Нет-нет, я хочу рассказать всё! С самого начала! С того вечера на сеновале, когда Якоб — это сосед — пришёл попросить грабли… Бенедикт медленно опустил голову и приготовился слушать. Грабли, как выяснилось, играли в последующей истории неожиданно важную роль.