Слишком честная исповедь

К годовщине своего назначения в Буковую Падь отец Бенедикт достиг некоего странного равновесия. Он больше не пытался бороться с судьбой. Камень Истины висел у него на груди как привычный атрибут — что-то среднее между инструментом и проклятием. Прихожане продолжали приходить, продолжали исповедоваться, продолжали рассказывать то, что Бенедикт предпочёл бы не знать. Но кое-что изменилось в нём самом. Он больше не осуждал. Как можно осуждать людей за то, что они — люди? За то, что их тела хотят странного, а души не могут нести бремя лжи? Камень Истины парадоксальным образом научил его милосердию: когда ты знаешь ВСЁ о каждом, когда нет никаких покровов и масок — становится очевидно, что все грешны, все несовершенны, и все, в сущности, одинаковы. Даже он сам. — Святой отец, — обратилась к нему как-то Герда, та самая, с которой всё началось, — а вы ведь тоже человек. Вам-то кто грехи отпускает? — Отец Маттиас в Кельнбахе, — автоматически ответил Бенедикт. — А ему? — Епископ. — А епископу? Бенедикт задумался. Действительно — а кто отпускает грехи тем, кто находится на вершине иерархии? — Сама Пресветлая Матерь, — сказал он наконец. — Вот-вот, — кивнула Герда. — Ей-то, небось, побольше вашего приходится выслушивать. Представляете — со всего мира, все грехи, вообще все! И ничего, справляется. Бенедикт посмотрел на простодушное лицо пекарской жены — и вдруг рассмеялся. Впервые за год. Искренне, от души. — Знаешь что, Герда? Ты удивительно мудрая женщина. — Да ну, — зарделась та. — Я ж только про спинку кровати и рассказываю-то… — И про это тоже.

***

Пять лет спустя Отец Бенедикт стал легендой. Священники со всей епархии приезжали к нему за советом. Не по теологическим вопросам — с этим они справлялись сами. Они приезжали, потому что он был единственным, кто мог выслушать их исповеди. Кто понимал их проблемы. — И вот она мне говорит — подробно говорит! — про свёклу, и… — Свёклу? — Бенедикт понимающе кивнул. — Погоди, это ещё что. У меня был случай с тыквой. Слава о священнике из Буковой Пади, которого «ничем не проймёшь», расходилась кругами. К нему везли особо тяжёлые случаи — кающихся, чьи грехи были столь экзотичны, что обычные исповедники падали в обморок на середине рассказа. Бенедикт слушал. Кивал. Назначал епитимьи. А по вечерам он сидел в своей келье, смотрел на Камень Истины, мирно светящийся в сумерках, и думал о странности своей судьбы. Его хотели сделать хранителем правды — а сделали хранителем чужих секретов. Его хотели сделать судьёй — а он стал целителем. Его хотели сломать — а он научился сострадать. — Пресветлая Матерь, — обратился он однажды к потолку, — если ты там и правда всё слышишь… как ты с этим справляешься? Ответа не последовало. Но Бенедикту показалось, что камень на мгновение потеплел. Может, это было благословение. А может — сочувствие.