Слишком честная исповедь

Однажды Бенедикт попробовал схитрить. Если камень нельзя уничтожить (а он честно пытался — топил в реке, швырял о стену, даже положил в кузнечный горн — бесполезно), может, можно его просто не носить? Он провёл исповедь без артефакта. Вошла молочница Хельга, села на скамью — и замолчала. Минута. Две. Пять. — Я слушаю тебя, дочь моя, — произнёс Бенедикт. — А где камень? — подозрительно спросила Хельга. — Какой камень? — Камень Истины. Все говорят, у вас есть камень. — Э-э… на освящении. Переосвящают. Раз в месяц положено. — А. — Хельга помолчала. — Тогда я, пожалуй, в следующий раз зайду. Когда камень вернётся. — Но ты можешь исповедаться и так! Пресветлая Матерь слышит тебя независимо от… — Не-не-не, — замотала головой Хельга. — Без камня не то. Без камня я что-нибудь забуду или постесняюсь, а потом буду мучиться. А с камнем оно само как-то выходит, понимаете? Язык развязывается. Прямо полегчает, когда всё-всё-всё расскажешь! Она ушла, пообещав вернуться через неделю. Следующие шесть посетителей отреагировали точно так же. Седьмой — тот самый старый Йохан — прищурился и сказал: — Вы, святой отец, часом не увиливаете ли от пастырского долга? Не по-божески это — лишать прихожан честной исповеди! Бенедикт сдался и надел камень обратно. Йохан просиял и начал рассказ о том, что они с женой проделывали прошлой ночью. Учитывая, что жене Йохана тоже было за семьдесят, Бенедикт открыл для себя новые горизонты человеческих возможностей. *** К пятому месяцу кое-что в Бенедикте сломалось. Или, возможно, починилось — он и сам не был уверен. Он больше не краснел. Не вздрагивал. Не давился воздухом и не хватался за бутылку после каждой исповеди. Он просто… слушал. Кивал. Задавал уточняющие вопросы с профессиональной бесстрастностью врачевателя, осматривающего очередную язву. — Значит, говоришь, вверх ногами? И как долго ты так провисела? — Около часа, святой отец. — Не затекли ноги? — Немного, но Ханс делал перерывы и массировал мне… — Достаточно, я понял. Двадцать один день поста, следующий! Прихожане даже начали проникаться к нему уважением. «Наш святой отец — настоящий профессионал, — говорили они друг другу. — Ничем его не удивишь. Всё понимает, ни о чём не судит, только епитимью назначает — и такую справедливую!» Бенедикт действительно стал экспертом. Он помнил наизусть все пятьсот семьдесят три позиции из Пенитенциалия, включая дополнения для особых случаев. Он мог мгновенно рассчитать срок покаяния для любой комбинации действий. — Оральные ласки в полнолуние с использованием освящённого елея? — бормотал он себе под нос. — Базовые тридцать дней, множитель за осквернение священного предмета, отягчающее обстоятельство в виде астрологического элемента… итого сто двадцать три дня. Следующий! Он даже составил собственный справочник — дополнение к Пенитенциалию, основанное на реальных случаях из практики. Там были категории, о которых классические теологи даже не подозревали. «Использование сельскохозяйственного инвентаря» «Присутствие домашних животных (непреднамеренное)» «Присутствие домашних животных (преднамеренное)» «Акробатические элементы» «Ролевые игры с переодеванием» «Ролевые игры с переодеванием в одежды духовенства» (этот раздел был неприятно толстым)

***

И всё бы ничего, но тут возникла новая проблема. Бенедикт и сам был человеком. Со своими слабостями. Своими грехами. И по церковному уставу, каждый священник должен регулярно исповедоваться — либо епископу, либо другому священнику. Раз в три месяца Бенедикт отправлялся в Кельнбах, где в соборе служил отец Маттиас — почтенный старец шестидесяти лет, который был назначен его духовником ещё в семинарии. Проблема заключалась в том, что Бенедикт больше не мог исповедоваться нормально. — Я слушаю тебя, сын мой, — произнёс отец Маттиас. — Благословите, святой отец, ибо я согрешил, — начал Бенедикт. — Я… — Он замялся. — Предавался чревоугодию. — Это понятно, — кивнул Маттиас. — Что ещё? — Пил вино. Много. — Сколько именно? — В день? — Можно в неделю. — Около трёх бочонков. Маттиас приподнял бровь, но ничего не сказал. — Ещё я… — Бенедикт запнулся. Проблема была в том, что его настоящий грех было сложно сформулировать. — Я испытываю нечистые помыслы. — О женщинах? — О… об очень многих вещах, святой отец. Непроизвольно. Образы приходят в голову сами. Целые сцены. — Сцены? И тут Бенедикта прорвало. Он рассказал всё. Про Герду и спинку кровати. Про Йохана и его южные техники. Про барона с баронессой и их трактат аль-Фарази. Про грабли. Про козла. Про крестьянку из Верхних Выселок. Про вдову Агнес и её признание. Про ролевые игры с облачениями духовенства. Отец Маттиас сидел с каменным лицом, но Бенедикт заметил, как побелели его костяшки, вцепившиеся в подлокотники кресла. — …И я не могу это забыть! — почти кричал Бенедикт. — Каждую ночь я лежу и вспоминаю! Против воли! Я знаю о сексуальной жизни своих прихожан больше, чем они сами! Я знаю, что Мюллер-торговец заказывает не только масла, но и кожаные изделия из Южного Предела! Я знаю, что мельник с мельничихой используют мешки с мукой для… для… Я ВСЕГО ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ ЗНАТЬ! Наступила тишина. Отец Маттиас медленно откашлялся. — Сын мой, — произнёс он наконец, — мне кажется, тебе нужен отпуск.

***

Отпуск не помог. Бенедикт провёл две недели в отдалённом монастыре, где монахи соблюдали обет молчания. Тишина. Покой. Никаких исповедей. Только молитвы, созерцание и работа в саду. На третий день к нему подошёл брат Августин — невысокий монах с виноватым выражением лица — и протянул записку. «Брат, я слышал, у вас есть Камень Истины. Не могли бы вы принять мою исповедь? Обет молчания не распространяется на таинства.» Бенедикт попытался отказаться. Брат Августин умоляюще сложил руки. Бенедикт показал жестами, что камень остался дома. Брат Августин достал из рукава рясы ещё одну записку: «Я готов подождать. Можете съездить за ним. Это важно. Я не смогу обрести покой, пока не расскажу ВСЁ.» «Всё» было подчёркнуто три раза. Бенедикт почувствовал знакомый холодок вдоль позвоночника. Он сбежал из монастыря той же ночью.