Хайль Геббельс!

За массивным столом из полированного черного дерева, больше похожим на алтарь или операционный стол, сидел Йозеф Геббельс, рейхсканцлер Германии. На столе перед ним, залитая светом, лежала папка с грифом «ПРОПАГАНДА. Отчет за неделю. Неудовлетворительно». Он не открывал ее. Он знал, что внутри. Знакомый, размашистый, нервный почерк, больше похожий на набор графических символов, чем на текст. Пропуски цифр, невыполненные графики, блестящие, но абсолютно непрактичные идеи. И главное — отсутствие ключевого документа: плана информационного обеспечения. Срок сдачи истек вчера. Геббельс откинулся в кресле, сделанном по спецзаказу у ортопеда, и провел тонкими пальцами по переносице. Головная боль, тупая и навязчивая, начиналась всегда в одно и то же время. И она была связана с одним и тем же именем. С единственным сбоем в идеальной машине. С его личным, тщательно скрываемым, абсурдным и мучительным просчетом. Адольф Гитлер. Министр народного просвещения и пропаганды. Назначение, о котором до сих пор шептались по барным стойкам, считая его или гениальным ходом, или признаком начинающегося помешательства фюрера. «Зачем он поставил этого художника-неудачника, этого истеричного австрийского выскочку, отвечать за самый тонкий инструмент государства?» «Творческая хаотичность мышления министра Гитлера позволяет находить нестандартные, яркие решения для охвата массового сознания. Его природная харизма — бесценный актив для связи с простым немцем». Это звучало убедительно. Это был полный бред. Настоящая причина сидела глубоко в извилинах Йозефа Геббельса, как заноза, как болезнь, как слабость, в которой он боялся признаться даже самому себе. Впервые Геббельс увидел его в 1924 году на одном из бесчисленных сборищ маргинальных политических клубчиков. Тот говорил. Не так, как говорили все — не выстраивая логические цепочки, не апеллируя к цифрам. Он изливал. Бурлил. Его речь была лавиной обид, грез, апокалиптических видений и внезапных, почти детских надежд, юмора и внезапной остроты ума. Он размахивал руками, его голубые глаза, странно яркие в бледном лице, метали молнии. Он был… живым. Живым в мире картонных фигур и заученных лозунгов, в котором вращался Геббельс. И тогда, в тот первый раз, сквозь стену цинизма и интеллектуального превосходства, Йозеф почувствовал необъяснимый толчок. Что-то вроде щемящего, досадного интереса. Как к яркой, ядовитой Данаиде, которую хочется рассмотреть поближе, поймать, приколоть булавкой к бархату. Он наблюдал. Сначала из научного, антропологического интереса. Потом все чаще. Гитлер был катастрофой в любом деле, требующем системности. Он провалил партийную кассу, устроил скандал из-за дизайна флагов, мог пропустить важное совещание, увлекшись прогулке по автопарку. Но когда он выходил к толпе, происходило чудо. Самые серые, самые запуганные люди преображались. Они плакали. Они кричали. Они готовы были идти за ним в огонь. Гитлер умел говорить с их желудками, сердцами, с их смутными страхами и мечтами, минуя разум. Это был редкий, дикий, неконтролируемый талант. И Йозеф увидел в этом инструмент. Опасный, но мощный. Его можно было направить. Оседлать. Использовать эту грубую, природную энергию для своих тонких расчетов. Так родилась идея. Дать ему позицию в партии. Приручить, держа на коротком поводке. Наблюдать за этим пламенем вблизи. Но была и другая причина. Та, о которой он не думал, которую вытеснял, которая проявлялась только в тишине ночи, когда контроль над собственным разумом слабел. Адольф Гитлер, со своей театральной патетикой, своими нелепыми вспышками гнева и такими же внезапными, ослепительными улыбками, был… интересен. Он вызывал в Йозефе раздражение, ярость, брезгливость. И — что было совершенно недопустимо чувствовать к другим политическим фигурам — щемящее, необъяснимое чувство, отдаленно напоминающее то, что люди называли «симпатией». Это было слабостью. А слабости подлежали искоренению. Это урок, который Геббельсу пришлось выучить, чтобы оказаться в роли канцлера. Но искоренить Гитлера было нельзя. Он был нужен. Йозеф взял внутренний телефон. — Фрау Помзель. — Я слушаю, господин рейхсканцлер! — в трубке послышался испуганный, подобострастный голос. — Где отчет по информационному обеспечению? Пауза. Слышно, как секретарша на том конце линии сглотнула. — Господин министр… он работает над какой-то концепцией. Говорит, что стандартный план устарелый. Он хочет создать нечто… — Я не интересуюсь его метафизикой! — перебил Геббельс. — Через пятнадцать минут он будет в моем кабинете. С готовым, подписанным отчетом. Или с заявлением об отставке. Передайте дословно. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Угроза была пустой: отставка Гитлера означала признание своего провала. Объяснять смену министра. И, что хуже всего, лишиться этого… этого раздражающего, опасного, живого присутствия в нескольких метрах от себя. Через двадцать минут (опоздание было предсказуемо) дверь в кабинет рейхсканцлера открылась без стука — еще одно мелкое, но характерное нарушение протокола. На пороге возникла фигура Адольфа Гитлера, и в стерильную, выхолощенную атмосферу комнаты, будто сквозняком, ворвался живой, беспокойный хаос. Он был одет в установленную форму: френч, темные брюки, красная нарукавная повязка со свастикой. Китель был расстегнут на одну-две пуговицы больше, чем положено, обнажая белый воротничок сорочки. Портфель из потрескавшейся кожи он небрежно держал в опущенной руке. Черные волосы, зачесанные на бок, были гладко приглажены. Лицо, обычно бледное, сейчас было слегка раскраснело от внутреннего возбуждения, а в ярко-голубых глазах, горело не раскаяние, а озабоченная, фанатичная решимость. Он не стал ждать, пока за ним закроется дверь. Сделав два быстрых шага к центру кабинета, он на ходу резко вскинул правую руку в приветствии. — Хайль Геббельс! — выкрикнул он, но жест получился не четким, уставным взмахом, а широким, почти театральным взлетом руки, больше подходящим для обращения к толпе на площади, чем для кабинета. Рука зависла на мгновение в воздухе и так же резко упала, будто ему было невыносимо тратить на формальность больше секунды. — Мой фюрер! — начал он. — Я понимаю ваше нетерпение, но вы должны меня выслушать! Я работаю над концепцией. Он сделал шаг вперед, его рука уперлась в поверхность стола, а на лице хитро начала сиять уверенная улыбка. — Я так-то был очень занят. Разговаривал с народом напрямую. Я все знаю, что им нужно. Возьмем, к примеру, предстоящий праздник урожая в Тюрингии. Стандартный подход? Скука! Нужно сделать иначе. Я предлагаю создать «живой флаг» прямо на поле. Рассчитать так, чтобы тысяча человек в коричневых рубашках выстроилась на фоне жёлтой стерни, а двести девушек в белых платьях образуют круг свастики в центре. Снимок с воздуха! Это будет символ: кровь и почва, единство партии и народа, воплощенное не в словах! И так со всем. Но нужны деньги. Я уже делал эскизы, сейчас покажу- — Где отчет, Адольф? — Геббельс не повысил голоса. Его тихий, ровный тон перебил горячий поток слов, как нож масло. Гитлер замер. Его энтузиазм схлопнулся и сменился обидой, будто его отвлекли от важной игры. — Бумаги… Они мертвы. Я могу набросать вам эскизы прямо сейчас, я… — Мне не нужны эскизы! Мне нужен документ, подписанный тобой, с указанием ответственных, сметой, графиком поставок громкоговорителей и расписанием поездов для делегаций. Без этого через две недели в Нюрнберге будет стоять тридцать тысяч растерянных подростков и полк разъяренных офицеров, не понимающих, что делать. — Но дух… — начал было Гитлер. — Духом займёшься потом. — отрезал Геббельс строго. Он смотрел на министра, на это выразительное, подвижное лицо, на котором сейчас отражались и обида, и разочарование, и упрямство. Внутри у Геббельса все сжималось от знакомой, изматывающей смеси чувств: презрения к этой непрактичности, ярости от безответственности и чего-то еще. Какое-то порочное удовольствие от того, что он может его вот так обрезать, поставить на место. Приручить, хотя бы на минуту. — Садись, — сказал Геббельс чуть мягче, кивнув на стул напротив. — Диктуй. Сейчас. И начался мучительный, знакомый ритуал. Геббельс, опустив лицо в руку, задавал вопросы. Гитлер, сначала без энтузиазма, потом постепенно увлекаясь, изливал поток слов: о музыке, о световых эффектах. Геббельс отфильтровывал эту лаву, выхватывая крупицы рационального: «Значит, нужен оркестр на сто человек. Запишем. Значит, факелы должны быть из определенного сорта дерева для равного горения. Запишем». Он сам заполнял бланки отчета, а Гитлер наблюдал за превращением своих воздушных замков в сухие административные пункты с меняющимся выражением лица. Исходное хмурое недовольство, гримаса художника, чье вдохновение кощунственно дробили на пункты и подпункты, постепенно уступило место вовлеченности. Казалось, сама монотонность процесса, ритм диктовки и щелчок пера по бумаге ввели его состояние, где творческий пыл, исчерпав себя, неожиданно обнажил спрятанный под ним слой прагматичной сообразительности. И в этот момент, когда он, наклонившись над столом, тыкал пальцем в пункт о транспорте, говоря: «Здесь надо не десять вагонов, а двенадцать, я считал по прошлому году», Йозеф поймал себя на мысли, что смотрит не на документ, а на эту руку. На длинные ухоженные пальцы, на выступающие суставы. И опять щемящее, противное, неподконтрольное чувство накрывало его с головой.