Исповедь спустя века

В первый день, ставший началом чего-то неизбежного, я отправился в школу, к которой меня готовили с самого рождения. Я знал, что после этого моя жизнь изменится, но даже понимая, зачем я здесь, не мог предположить, что на самом деле меня ждёт.

На границе дня и ночи, когда воздух стал гуще, а здания погружались в полумрак, транспорт, на котором меня сопровождал Пак Сынхо — один из подчинённых моего отца, его правая рука и самое доверенное лицо, — остановился у ворот. Сколько себя помню, этот человек всегда был рядом с отцом. Он помогал ему с делами и выполнял любой приказ без лишних вопросов. Вероятно, именно поэтому стал ему ближе остальных: Пака никогда не интересовало «зачем». Он получал приказ, исполнял его и оставался верным. Даже сейчас меня доставили сюда без объяснений — как доставляют вещь, а не решение. В детстве мне было интересно, что такого сделал мой отец, чтобы заслужить подобную преданность. Повзрослев, я перестал об этом думать. Пак мягко припарковался, вышел из машины, обошёл её и открыл мне дверь. Первое, что предстало моему взору, было совсем не тем, чего я ожидал. Помимо нас у ворот стояли и другие — незнакомые мне вампиры. Но удивило меня не это. Удивили семьи. Если быть точнее — одна из них. Один из учеников, с которым мне предстояло учиться, стоял рядом со своими близкими. По крайней мере, именно так это выглядело со стороны. На прощание они обнялись. Я задержал на этом взгляд дольше, чем следовало, но тут же отвернулся, решив, что подобные сцены — глупость. Отводя глаза от незнакомцев, моё внимание переключилось на здание. Передо мной возвышался замок — высокий, идеально выточенный, словно возникший здесь сам по себе. Так же естественно, как растут деревья и цветут цветы, он был частью этого места, а не чьей-то постройкой. Его башни терялись в сером небе, острые шпили напоминали копья, направленные вверх, будто даже облака были для него врагами. Фасад казался строгим, и за всей этой отточенной формой угадывалась холодная жестокость. Тёмный камень, напитанный сыростью, не отражал свет — он поглощал его. Узкие окна смотрели вниз с высоты, не приглашая, а оценивая. Я сразу понял: это именно то место, где за каждым движением следят даже тогда, когда ты остаёшься один. Кованые ворота отделяли внешний мир от того, что ждало внутри. За ними начиналась широкая дорога, ведущая к длинной каменной лестнице. Я стоял перед этими воротами впервые в жизни, но не чувствовал ни волнения, ни тем более страха. Был лишь привычный груз ответственности и обязательства перед тем, кто меня сюда послал. Пак уехал почти сразу, как только я сделал несколько шагов ко входу. Я же остановился и позволил себе первую слабость — уединение. Тогда я ещё не знал, что начну им злоупотреблять, но в тот момент мне действительно нужно было выдохнуть. Последние месяцы прошли в напряжении. Меня готовили к тому, чему я должен был здесь научиться. С утра до ночи отец повторял одно и то же: «Ты — будущее клана». Я знал, что меня ждёт. Это было место, где не задавали вопросов и не прощали слабостей. Здесь не учили мечтать. Здесь учили становиться тем, кем от тебя ожидали. Сюда не приходили по собственной воле. Это училище принимало тех, кого готовили заранее. Тех, от кого ждали силы, выдержки и беспрекословного подчинения. Я был одним из них — не потому, что хотел, а потому что иначе быть не могло. Когда ворота распахнулись, я вернулся в привычное состояние: выпрямил плечи, поднял голову и уважительно поклонился. Мне не нужно было указывать дорогу — я уже знал, куда идти. Внутри меня встретил шум остальных учеников. Отсутствие дисциплины раздражало. Они разговаривали слишком свободно, слишком громко. Особенно выделялся чей-то неуместный смех — звонкий, живой и совершенно не подходящий этому месту. Я ещё не знал имён, но уже понимал: не все, кто стоял здесь, были предназначены для этих стен. Пока остальные переговаривались прямо в зале отбора, я встал напротив огромного камина. Огонь в нём не трещал — пламя было слишком ровным, чтобы быть живым. Я молча ждал. Я знал, как держать спину прямо. Как смотреть, не отводя глаз. И как молчать, когда другие говорят слишком много. Он смеялся. Слишком громко для этих стен. Слишком живо для места, где учат убивать. Когда в зал вошёл наставник, я не почувствовал ни страха, ни волнения. Только привычную пустоту, в которой всегда было безопасно. От старшего веяло властью, уверенностью и холодным безразличием. Одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы зал погрузился в тишину. Он не просил — тишина подчинялась сама. Ему было неуютно. Я заметил это случайно. Волнение я чувствовал за версту — мне было запрещено испытывать эту эмоцию, и потому я легко считывал её в других. Его присутствие начало раздражать. Ему не стоит здесь стоять, — подумал я. — Это место не для таких. Я оставил эти мысли при себе и сосредоточился на речи наставника. Сложив руки за спиной, он говорил ровным, лишённым интонаций голосом — так, словно будущее не допускало возражений. Каждое слово было высечено заранее. Нас ждали годы обучения. Дисциплина без поблажек. Подготовка, направленная не на понимание, а на выносливость. Здесь не воспитывали — здесь ломали и собирали заново, оставляя только то, что считали полезным. Имена кланов не имели значения. Происхождение — тоже. Ошибки не прощались. Слабость не объяснялась. Он перечислял это спокойно. Без угроз. В них не было нужды. Затем речь зашла о порядке. Каждому из нас отводилась отдельная комната — не как привилегия, а как мера контроля. Личное пространство существовало лишь затем, чтобы за ним было проще следить. Наставник произнёс это так, будто сообщал о количестве ступеней или толщине стен. — Вы будете жить по одному. Не для уединения — для ответственности. Его взгляд скользил по рядам, задерживаясь на лицах на мгновение дольше, чем хотелось бы. Я не отвёл глаз — меня учили этому с детства. Остальные тоже старались не шевелиться. —Связи здесь не поощряются. Привязанности — тем более. Всё, что отвлекает, будет устранено. Камин за его спиной издал сухой, едва слышный звук, и огонь на мгновение дрогнул. Наставник сделал шаг назад. — Это не дом. И не убежище. Это испытание. Те, кто не выдержит, уйдут раньше, чем научатся сожалеть. После этого он замолчал. И в этой тишине я впервые понял: назад дороги нет. Нас распределяли по комнатам по очереди, называя фамилии. Я не пытался запомнить остальных — относился ко всем одинаково безразлично. Когда прозвучала моя, в зале воцарилась тишина. Единственная фамилия, которая осталась в памяти, была Хван. Я зацепился за неё не потому, что хотел, а потому что это громкое недоразумение стояло рядом со мной. Его назвали сразу после меня, и вслед за гробовой тишиной послышались смешки. Я воспринял это как баловство и продолжал молча смотреть на наставника. Я по-прежнему не чувствовал ничего, кроме пустоты, но уже тогда понял: ему здесь будет тяжело. Когда нас отпустили, я заметил, как остальные перешёптываются у него за спиной. Когда проходил я — они молчали. Когда замечали его — раздавался тихий смех. Я не понимал причины, но отчего-то был уверен: они видели в нём того, кого можно сломать. Впрочем, это не было моей заботой. Получив ключ, я направился на третий этаж. Осмотреться хотелось, но я не позволил себе этого. Он шёл впереди, не замечая моего присутствия. Меня удивило, что он меня не знает. Пока остальные боялись лишнего звука рядом со мной, он продолжал вести себя беспечно. У своей двери он остановился. Кто-то окликнул его, и, неловко повернувшись, он выронил ключ. Его лицо озарила радостная улыбка. Открывая дверь своей комнаты, я подумал: Он слишком живой для этого места. Такие, как он, здесь долго не держатся.