Исповедь спустя века

Первое занятие проходило той же ночью, когда нас расселили. Нам не давали времени на отдых — осваиваться тем более, об этом и речи идти не могло. До рассвета оставалось около трёх часов, но даже это время наш наставник решил провести за учёбой. Пока остальные вампиры не понимали такого уровня дисциплины, и она давалась им тяжело, я покорно выполнял каждый приказ. Я не романтизировал происходящее — именно так следовало называть «просьбы» старшего вампира. Некоторые парни к этому были не готовы. Я же делал всё по привычке. Отец тренировал меня этому всю жизнь: строгая дисциплина в наших краях была всем. Фундаментом, без которого выжить невозможно. Единственное, что я успел сделать, — разобрать вещи по полкам и заправить кровать. После этого последовал звук, который трудно описать человеческими словами. Он будто раздался из ниоткуда и обратился в никуда: вроде был, но в то же время не существовал, не имел названия. Из своей комнаты я вышел молча. К моему удивлению, молчали все. Никто не нарушал тишину. Мы, словно по указке, выстроились в ряд, закрыли свои комнаты на замок и повернулись лицом к затылку следующего — того, чья дверь находилась ближе к выходу. Никто не запрещал нам говорить, но все понимали: молчание было необходимостью. Коридоры принимали шаги спокойно, будто знали, сколько их будет и в каком порядке. Я двигался привычно. Тело помнило темп лучше памяти. Он выбивался из ритма: лишний поворот головы, запоздалый шаг, пауза там, где её быть не должно. Не резко. Недостаточно, чтобы ему можно было сделать замечание. Всего на долю секунды — задержанный шаг, взгляд в сторону, лишний вдох. Такие мелочи всегда заметнее крика. Меня раздражала эта растерянность, но я молчал. Он всё ещё не был моей заботой. На первом этаже нас ждал большой зал с высокими потолками и — даже для моего понимания — жуткими люстрами. Они были огромными. Настолько, что некоторые старались на них не смотреть. Конструкция не выглядела опасной, но вместо ламп всё здание было освещено приглушённым светом свечей, что вряд ли могло приводить в восторг. Увидев расставленные по всему залу столы, нетрудно было догадаться, что нас привели в обеденную. Каждое место было подписано. Я уже не помню, кто сидел рядом со мной, но точно помню ощущение: в их компании я чувствовал себя выше. Меня окружали слабаки, не подходящие мне по статусу — не по влиянию моего отца, а по осознанности ответственности. Даже зная наперёд, чего нам стоит здесь ожидать, я не был уверен ни в чём. Это место дало мне понять: сколько бы отец меня ни готовил, не оказавшись здесь, я никогда бы не был готов. Через некоторое время в зал вошёл наставник, встал напротив центрального стола и начал холодно объяснять, что нам делать можно, а что — не стоит. Он не говорил о наказаниях, но мы знали: они здесь есть. —После первых лучей солнца каждый из вас должен находиться в своей комнате, — его речь была безразличной, будто он повторял давно заученный текст. Впрочем, я был уверен, что так оно и было. — Выходить можно только после разрешения. Он ничего не пояснял, но было несложно догадаться, что разрешением являлся тот самый звон, который мы слышали ранее. Я слушал уважительно, не позволяя себе даже думать о чём-то другом, но меня отвлекли чужие голоса. Два вампира сидели совсем рядом, за спиной. Они обращались не ко мне. Они обращались к нему. Это недоразумение снова оказалось рядом. —Эй, Хёнджин, — позвал один из них. Так я и узнал его имя, хоть и старался пропускать их слова мимо ушей. Хёнджин тут же повернул голову и улыбнулся — явно довольный тем, что ему уделяют внимание даже в такой момент. — Ты понял, что за разрешение? — Да, я думаю, речь пр- — Ты уверен? Может, лучше спросить? — не дослушав, хмыкнул другой, явно насмехаясь. Я был уверен, что Хван пропустит это мимо ушей, но он наивно нахмурился. — Ты не понял? Можешь спросить сам. — Не понял, — тут же отозвался тот незнакомец. — Но я не могу сам… мне не по себе. Его ничуть не смутила эта просьба. Я же заметил первый подкол. Дождавшись, пока наставник договорит, Хван неуверенно поднял руку. Он был уверен, что своим вопросом помогает. — Слушаю, — холод в голосе наставника не изменился. Он даже не повернулся, хотя мы сидели левее центра, будто видел всё вокруг себя — даже за пределами возможного. — Извините, вы говорили, что выйти из комнаты можно только после разрешения, верно? Дождавшись утвердительного кивка, Хван всё же спросил, несмотря на нервозность, которую выдавали пальцы правой руки, выбивающие ритм по столу: — Как мы поймём, что это за разрешение? Речь о звуке? Наставник поднял тяжёлый взгляд и направил его прямо на Хёнджина. Чёрные глаза прожигали. — Вы сейчас насмехаетесь надо мной, Хван? — Нет, я просто… — начал он тихо, но договорить не успел. — У каждого будет по два предупреждения, после которых следует наказание. Если вам нужно разжёвывать каждое слово, — наставник снова перевёл взгляд в центр зала, — это ваше первое предупреждение, Хван Хёнджин. Хёнджин тут же опустил взгляд. Сзади послышались смешки. Те, кто подговорил его, явно ни во что его не ставили — теперь ещё и насмехались. Несмотря на это, Хван слабо улыбнулся им, искренне веря, что помог. Хуже слабости — только коллективная травля, подумал я, ничего не говоря, но отмечая, как легко они пользуются чужой наивностью. Правил было слишком много, чтобы запомнить их сразу. Если собрать всё воедино, они звучали просто: тишина, дисциплина, любое проявление слабости равняется наказанию. Я полагал, что после вводного часа нас отпустят, но вместо этого нам сразу дали первое задание, обозначили цель и не объяснили, как её достигать. Перед нами поставили чаши с содержимым, которое иначе как адским назвать было сложно. Кровь животных, смешанная между собой. Наставник приказал начинать всем одновременно. Он растерялся. Ошибки не комментировали, их просто фиксировали. Когда наставник понял, что большинство не справляется с темпом, он либо сжалился, либо решил не затягивать. Нас остановили и приказали выполнять задание по очереди — в том порядке, в каком назывались имена. Очередь до нас дошла бы нескоро, но, вспомнив недавнюю «глупость» одного из воспитанников, наставник нарушил порядок. — Хван. В зале стало шумнее. Не громко, но достаточно, чтобы это заметили. Хёнджин смотрел на содержимое чаши и искренне не понимал, что с этим делать. Я готов поклясться: в его глазах мелькнул страх — чувство, совершенно неуместное в этих стенах. Мне не нужно было вмешиваться, но стало очевидно: один он здесь не выживет. Я не собирался становиться его защитником, просто решил сэкономить время всех присутствующих. Я молча подвинул чашу ближе к нему и показал порядок действий: сначала отделить густое от жидкого, затем стабилизировать смесь, не смешивая фракции, после чего отвернулся. Ничего не изменилось — кроме тишины. Он справился с третьей попытки. Каждый раз терялся и извинялся. Ему позволяли повторять, пока наставник не остался доволен. После этого остальные перестали к нему лезть. Его внимание же теперь было направлено на меня. — Спасибо, — сказал он тихо, будто извинялся. Я кивнул. Этого было достаточно.

***

Последующие дни начали повторяться и стали похожими друг на друга. С полуночи — тренировки, быстрый обед, лекции о дисциплине. Я привык к этому ритму практически сразу. Я замечал, как остальным было тяжело, особенно когда наставник ставил меня в пример. Заработать его уважение и показать наилучший результат у меня получилось довольно быстро. Мне не нравилось выполнять то, что говорили, но я знал: это необходимость. Я слушался каждого приказа не столько из-за страха быть наказанным, сколько из-за ответственности, которую полностью осознавал. Занятия начинались после заката и длились почти до рассвета. Время здесь измерялось не часами, а количеством допущенных ошибок. Каждую фиксировали. Ни одну не объясняли. Мы учились не понимать, а запоминать. Тренировки были изнуряющими. Нас заставляли повторять одно и то же до тех пор, пока тело не начинало двигаться без участия мысли. Контроль дыхания. Контроль взгляда. Контроль голода. Иногда казалось, что нас учат не быть сильными, а быть пустыми. Я усваивал информацию быстро. Он — нет. Хёнджин выбивался из системы, но не в привычном понимании, словно ошибался незаметно. Не так, чтобы за это наказывали, но достаточно, чтобы это выбивалось из нужного ритма. Он задавал неуместные вопросы, помогал без просьб, оставался дольше, если видел, что кому-то тяжело. Остальные предпочитали этим пользоваться. Его наивность играла против него. Поначалу над ним шутили безобидно: просили передать вещи, прикрыть на построении, вызваться вместо них на задания. Он соглашался без колебаний, будто не видел подвоха. Или не хотел его видеть. Я замечал. Всегда. Стараясь не вмешиваться, я чувствовал себя соучастником. В первый раз мне показалось, что я не несу никакой ответственности за его слабости; во второй — начал ощущать странное, совсем несвойственное мне чувство искреннего недоумения. Возможно, именно оно вызвало во мне то, чего не должно было: мне стало неприятно от их действий, несмотря на то что их злость была направлена не на меня. Я пытался доказать себе, что, если вмешаюсь, сделаю это не ради него, а ради дисциплины, которая так страдала у его обидчиков. На третий раз я не смог молчать. На одном занятии его подставили так, что он получил выговор за чужую ошибку. Он выслушал его молча, кивнул и извинился, даже не пытаясь оправдаться. После этого кто-то тихо рассмеялся. Он обернулся и улыбнулся в ответ — искренне, как будто благодарил за внимание и был рад, что прикрыл кого-то, будто действительно не понимал, что он им не друг. Меня начала раздражать эта стабильность. Я выступал за честность — они её подрывали. Я вмешался без слов. Просто встал рядом, когда его пытались отправить выполнять чужую часть задания, и моего присутствия оказалось достаточно. Никто не стал спорить. Хёнджин же посмотрел на меня так, будто я сделал что-то значительное. Я никогда на это не отвечал, совсем не реагировал, потому что делал это не ради него: мне было важно поставить на место тех, кто строил из себя героев, а на деле выступал злодеями. Я упустил момент, в который это начало повторяться. Теперь каждый раз, когда кто-то замышлял нарушение порядка, я оказывался рядом. Он чувствовал мою власть над другими и начал держаться ближе. Ненавязчиво, но достаточно, чтобы ворваться в мою реальность. Он садился рядом, если было свободное место. Шёл следом, не догоняя, но и не отставая. Иногда останавливался, будто ждал разрешения продолжить. Я никогда его не давал. Но и не запрещал. Это не вызывало у меня эмоций. Я просто знал: если он останется один — не выдержит, а значит, порядок снова будет нарушен. Он благодарил слишком часто. За мелочи. За то, что я считал нормой. —Спасибо, — говорил он тихо каждый раз, когда я окидывал его «друзей» серьёзным взглядом и они затихали. Я кивал или и вовсе молчал. Не видел смысла отвечать, совсем не понимая тогда, что в его реальности я был не просто защитником порядка — я был его личным защитником. Моего молчания хватало, чтобы он замолчал, но продолжал держаться рядом. Остальные начали относиться к нему осторожнее. Не из уважения — они просто боялись моего вмешательства. Его больше не подставляли так открыто, но продолжали наблюдать, выжидая момент, когда меня не будет рядом. Я продолжал делать вид, что мне всё равно. Он продолжал быть рядом, и где-то между одинаковыми днями я поймал себя на мысли, что замечаю, когда его нет в поле зрения. Мне это не нравилось. Его присутствие не было предусмотрено порядком, но и не нарушало дисциплины, которая была для меня в приоритете, а значит, поводов или необходимости прогонять его не было. Я отбрасывал от себя любые мысли, связанные с его достижениями, но, как бы ни пытался отвлечься, продолжал замечать, когда он справлялся быстрее или шёл увереннее. Он всё ещё не был моей заботой, но его присутствие начало растапливать мой внутренний холод. Он совсем не менял мой внутренний стержень, но теперь я позволял себе начинать говорить первым. — Не смотри на них, — не поворачивая к нему головы, я шёл рядом, закрывая его спиной так, словно защищая от тех, кто насмехался сзади. —Они выводят тебя на эмоции. Не позволяй им добиться своего. Хёнджин прислушивался к моим словам всегда. Порой мне казалось, что даже если я скажу ему какую-нибудь несусветную глупость, он всё равно поверит. Это осознание вызывало внутри странное чувство, которое я подавлял, но порой, когда он улыбался до ямочек на щеках и пытался вызвать во мне хоть какую-то эмоцию, похожую на радость, внутри что-то отзывалось. — Ты слишком громкий. Тише, — шипел я на него, когда он перебивал наставника во время лекций; крепко держал его за локоть под столом, когда он оборачивался на чужие смешки, чтобы он не отвлекался от важных слов и не становился жертвой их насмешек. Я начал оберегать его. Каждый раз, когда видел его расстроенным после очередного наказания за наивность, как мантру повторял одно и то же: «Они не сильнее. Их просто больше. Как думаешь, стадо баранов может быть умнее пастуха?» Поначалу я не наблюдал за его реакцией на мои слова, но позже стал замечать за собой, что жду её. Жду его спокойной улыбки, того, что он больше не переживает. Изменения стал замечать не только я. Со временем мне стало ясно, что мы больше не оставались незамеченными. Наставник не говорил ничего нового, но его взгляд всё чаще задерживался в нашей стороне. Не на мне — на расстоянии между нами. Как будто он отмечал не людей, а именно его. Иногда, перечисляя правила, он делал паузу после слов о дисциплине и привязанностях. Эти паузы звучали громче любого предупреждения. Другие ученики тоже изменились. Прямые насмешки исчезли, словно их никогда и не было. Вместо них пришло выжидание. Его больше не подставляли открыто — только создавали ситуации, в которых моё вмешательство выглядело излишним. Я видел это, но всё равно продолжал делать то же самое. Хёнджин, кажется, начал понимать, что происходит. Он стал тише. Осторожнее. Иногда ловил мой взгляд, словно проверяя, можно ли задать вопрос, прежде чем задать его вслух. Я не отвечал, и он принимал это молчание как ответ. Связи здесь не поощрялись. Привязанности — тем более. Я знал это с первого дня, но всё чаще слышал повторение этих слов от наставника. Однажды вечером, когда нас снова выстроили в коридоре, наставник прошёл мимо и остановился напротив меня на мгновение дольше, чем требовалось. Его взгляд был пустым, но в этой пустоте было слишком много внимания. —Привязанность — это слабость, — произнёс он, не обращаясь ни к кому конкретно. Я понял: это не замечание. И не похвала. Когда нас отпустили, Хёнджин пошёл следом, как обычно. На полшага позади. Я не обернулся и не ускорился. Это начинало выглядеть как ошибка. А ошибки здесь не оставляли без последствий.