Вечерняя школа

Глава 4 Настя вышла на школьную площадку между уроками, чтобы проверить, как идёт монтаж нового расписания на доске. Но её глаза уловили совсем другое: на углу спортплощадки Артём стоял с другой девочкой из соседнего класса — она наклонялась к нему ближе и целуйся, улыбаясь так, будто этот мир и есть их собственная сцена. Настя замерла, дыхание перехватило ей горло. Она смотрела, как их губы встречаются коротко и без лишних слов, как будто ничего не существует кроме них. В этот момент сердце у Насти схватило за грудину, и всё вокруг стало будто громче: шорох листьев, звонкие голоса дежурной, даже шаги её самого — всё звучало как попытка разорвать её на части. Она не заметила, как сухарики, ещё в руках, выскользнули и с шумом упали на асфальт. Их яркая упаковка соскользнула прямо под ноги Артёма и его новой подруги, и он, заметив это, оттолкнулся от неё и быстро отступил, словно струсил от собственного шока. Девочка отстранилась, смущённо улыбнулась и пошла прочь, не заметив, как Настя сжала кулаки. Настя стояла, не дыша, смотрела на их силуэты за спиной и думала: «Вот он смеялся надо мной. А я верила, что он — другой, что он не такой, как все». Но внутри всё говорил другое: она знала, что она не такая, как все, и если он этого не видит — значит, ей просто нужно доказать обратное. Настя сидела в электричке, блаженно зажмурившись под звуки Miyagi. Её пальцы быстро порхали по экрану телефона. Она была уверена, что переписывается с тем самым таинственным Максом — парнем, который наконец-то оценил её «натуральную» красоту и дерзкий характер. Ей так хотелось похвастаться своим триумфом, что она, не сдерживаясь, вывалила «Максу» всю правду: *«Да какой там Артём... Он теперь у меня в ногах ползает. Мы с тётей Любой его корыто за одну ночь на металл пустили, он теперь на электричке катается, пыль глотает. А Эля с Алисой? Ты бы видел их рожи, когда им начали названивать! Это я их на сайте „Досуг“ зарегистрировала, пускай знают, как из себя королев строить. Тётя Люба сказала — в этом селе только одна королева, и это я»*. Она нажала «отправить» и довольно крякнула, открывая новую пачку сухариков. Но она не знала, что на другом конце экрана, в соседнем вагоне, Эля и Алиса смотрели в телефон, и их лица белели от ярости. Весь этот диалог был их ловушкой. Каждое слово Насти было заскринено. *** Вечер опустился на вокзал. Настя шла по пустой платформе, её балетки привычно шлёпали по бетону. В ушах гремел бас, в руках — «Кириешки». Она чувствовала себя на вершине мира, пока путь ей не преградили две тени. Эля и Алиса вышли из-за угла привокзального ларька. Эля дрожащей рукой держала телефон, на экране которого светилась та самая переписка. — Значит, «королева»? — прошипела Эля. Голос её срывался. — Значит, это ты наши жизни испортила? Ты хоть понимаешь, что нам до сих пор звонят?! Настя остановилась. Её одышка стала тяжелее, она попыталась привычно картаво огрызнуться: — А чего вы хотели, швабры? Чтобы я смотрела, как вы хвостами крутите? Тётя Люба вас быстро... Но договорить она не успела. Алиса, обычно тихая и забитая, с криком бросилась вперед, пытаясь вцепиться Насте в её розовый свитер. — За что?! За что ты так с нами?! — кричала она. Настя, будучи в два раза мощнее, оттолкнула её, и пачка сухариков разлетелась по платформе. Зрелище было жалкое: три девчонки в сумерках вокзала, среди рассыпанного «Холодца с хреном», готовые вцепиться друг другу в волосы. Эля схватила Настю за руку: — Мы сейчас это всё Артёму покажем! И тёте твоей не поможем, мы в полицию пойдём! Настя замахнулась, её лицо покраснело, «крях» превратилось в яростный хрип. Она уже готова была применить силу тёти Любы, как вдруг... — Хватит. Голос был негромкий, но такой глубокий и властный, что все трое замерли. Из тени старого вагона вышел Рома. Его четки больше не вращались — он сжимал их в кулаке. Это был первый раз за всё время, когда кто-то из них услышал его голос. Он не был похож на голос школьника — это был голос человека, видевшего слишком много. — Гнев — это огонь, который пожирает того, кто его зажег, — произнес Рома, глядя прямо в глаза Насте. — Ты, Настя, построила свой трон на чужой боли. Но трон из металлолома долго не простоит. Эля и Алиса отпрянули. — Рома... ты чего? — прошептала Эля. Рома перевел взгляд на них: — А вы не ищите правды в мести. Вы получили ответ, который хотели. Теперь идите домой. Тьма накрывает этот вокзал, и тётя Люба — не самое страшное, что может встретиться ночью. Настя стояла, тяжело дыша. Её уверенность куда-то испарилась под этим тяжелым взглядом. Рома подошел к ней, поднял одну нераспечатанную пачку сухариков, которая выпала из её сумки, и молча вложил ей в руку. — Слово сказано. Пути разошлись, — добавил он и, развернувшись, ушел в темноту, снова перебирая свои четки. Девчонки стояли в полном шоке. Эля и Алиса, всхлипывая, развернулись и быстро пошли в сторону села, крепко сжимая телефон с компроматом. Настя осталась одна на платформе. Она посмотрела на пачку сухариков, потом на свои старые балетки. Впервые ей стало по-настоящему страшно — не от того, что её раскрыли, а от того, что Рома на неё посмотрел не с обожанием, как Елена Васильевна, а с жалостью. Настя зашла в дом, стараясь ступать как можно тише. В прихожей пахло старой обувью и сыростью. В ушах всё ещё гудел бас из наушников, но теперь он казался не триумфальным маршем, а похоронным звоном по её репутации. Она тяжело дышала, привычное «крях-крях» вырывалось из груди уже не от важности, а от подступающей истерики. Она надеялась проскользнуть в свою комнату, но свет на кухне резко вспыхнул. За столом сидела мама. Перед ней лежала раскрытая квитанция за свет и старый кнопочный телефон, который так и светился от пропущенных вызовов. — Явилась, «королева»? — голос матери был низким и опасным. Настя замерла, прижимая к животу рюкзак. — Мам, я просто... гуляла... — она попыталась картаво оправдаться, но голос дрогнул. — Гуляла?! — мама резко встала, и стул со скрежетом отъехал назад. — Мне уже Элина мать позвонила! Алисина бабка чуть дверь не вынесла! Ты что творишь, дрянь ты такая?! Ты зачем девок на сайты позорные выставила?! Мама подошла вплотную. От неё пахло хозяйственным мылом и усталостью, но глаза горели яростью. — Ты думала, я не узнаю? Ты думала, твои игры с тётей Любой тебе с рук сойдут? Посмотри на себя! Весь свитер в крошках, морда красная, только сухари свои жрать и умеешь! — Я просто хотела, чтобы меня уважали... — Настя всхлипнула, и из её рук на пол выпала пачка «Кириешек», с шумом рассыпавшись по линолеуму. — Уважали?! — мама сорвалась на крик, не заботясь о том, что в соседней комнате спят младшие братья. — Тебя не уважают, Настя! Тебя боятся и презирают! Ты в кого превращаешься? Ты хочешь быть такой же непутевой, как Любка?! Хочешь до конца жизни на лесопилке брёвна таскать и на «ЗиЛе» по канавам летать?! Она всю жизнь прожила как мужик в юбке, ни семьи, ни покоя, только кулаки и перегар! И ты туда же?! — Не смей так про тётю Любу! — выкрикнула Настя, но вышло это жалко и неубедительно. — Молчать! — мать ударила ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Пока ты в моем доме, ты будешь человеком, а не Любкиной копией! Ты посмотри на братьев — они спят и не знают, какая у них сестра позорище! Весь поселок завтра будет пальцем тыкать! «Смотрите, вон Настька пошла, которая пацанов подставляет и девок гнобит». Настя закрыла лицо руками. Стыд обжигал её сильнее, чем самый острый соус из пачки сухариков. Она вдруг отчетливо вспомнила Рому на вокзале, его спокойный, полный жалости голос. И в этот момент её пробило окончательно. — Зря я... зря я в эту школу перешла, — провыла она сквозь пальцы, картавя так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Там всё было по-другому... Там я не была такой... — А везде ты будешь такой, пока в голове опилки вместо мозгов! — отрезала мама, уже тише, но гораздо больнее. — Иди с глаз моих. Чтобы завтра в школе подошла к девочкам и извинилась. И чтобы Любку я рядом с тобой больше не видела. Иначе я сама ей косы выдеру, несмотря на её «ЗиЛ». Настя, спотыкаясь и задевая плечами косяки, бросилась в свою комнату. Она упала на кровать прямо в одежде, не снимая грязных балеток. Розовый свитер казался ей теперь липким и противным, как кожа змеи. В темноте она слышала, как мама на кухне тяжело вздыхает и подметает рассыпанные сухарики. Настя свернулась калачиком, уткнувшись носом в подушку. Ей хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю вместе со своими планами, тётей Любой и всей этой «королевской» жизнью, которая оказалась всего лишь кучей мусора на вокзальной платформе.