Гололёд

Наконец-то у Стива, Эдди и Дастина получилось нормально встать и пойти по скользкому льду. Выглядели они при этом как олени, внезапно решившие, что стали фигуристами. Дойдя до конца улицы, они разошлись. Эдди и Дастин свернули в другую сторону, ещё переговариваясь и смеясь, а Стив остался один. Несколько секунд он просто стоял, засунув руки в карманы куртки, слушая, как их шаги постепенно растворяются. Дом встречает его привычной тишиной. Холодный, слишком большой для одного человека. Стив захлопывает дверь, сбрасывает кроссовки у порога и проходит внутрь, не включая свет сразу,в этом уже есть какая-то странная привычка. Воздух пахнет пустотой и чем-то нейтральным, будто здесь давно никто не жил. Иногда тут появляются родители,в свободное от их вечных командировок время, но большую часть времени дом принадлежит только ему. И тишина тут не уютная, а звенящая, такая, что слышно собственные шаги и даже дыхание. Он выдыхает и смотрит в одну точку несколько минут, позволяя себе просто расслабиться. Иногда тишина нужна. Иногда она давит. И сегодня — явно второй вариант. Эдди приходит в трейлерный парк уже в темноте. Между трейлерами скрипит снег, фонари мигают, свет режет глаза и тут же тонет в тени. Он заходит в трейлер дяди, закрывает за собой дверь, и внутри сразу становится слишком тихо. Куртка летит на стул. Ботинки — куда-то под ноги. Эдди ложится на кровать, не раздеваясь, утыкается взглядом в низкий потолок. Воздух здесь плотный. Тяжёлый. Будто его стало меньше. Что-то неприятно давит в грудной клетке, медленно, настойчиво, не больно — хуже. Мансон хмурится, делает глубокий вдох, потом ещё один. Не помогает. Сердце бьётся слишком отчётливо, словно ему тесно внутри. Он пытается понять, в чём дело. День был обычный. Смех был. Падения, тупые шутки, холод, даже Харрингтон. Всё вроде… нормально. Так почему это ощущение не уходит? Эдди сглатывает, переворачивается на бок и сжимает пальцами край одеяла. Трейлер поскрипывает от ветра, где-то щёлкает металл, и каждый звук кажется слишком громким. Давящее чувство только усиливается, будто кто-то положил ладонь ему на грудь и не собирается убирать. Эдди лежит, уставившись в потолок трейлера, и пытается ни о чём не думать. Не анализировать. Не копаться. Просто переждать это странное давление в груди, как пережидают плохую погоду. Не выходит. Перед глазами снова всплывает картинка: лёд, снег, смех — и Стив. Стив, который летит на них, матерясь. Стив, который лежит рядом на льду, слишком близко, слишком живо. Стив, который написал это чёртово «Ну и лох», а потом почему-то не выходит из головы. Эдди раздражённо фыркает. — Да господи… — бормочет он, проводя рукой по лицу. Это ведь Харрингтон. Самодовольный, красивый, популярный. Тот самый, от которого у Эдди обычно только злость и желание огрызнуться. Так было всегда. Должно быть и сейчас. Но вместо злости — это. Тяжёлое, липкое ощущение под рёбрами, будто он что-то упустил. Или наоборот — слишком близко подпустил. Он тянется к телефону почти машинально. Экран загорается, режет глаза. Палец зависает над чатом. Тем самым. Эдди смотрит на имя Стива чуть дольше, чем нужно. Писать — глупо. Не писать — почему-то ещё хуже. — Прекрати, Мансон, — тихо говорит он сам себе. В это же время,Стив пытается отвлечься. Моет кружку, оставляет её на сушилке, включает свет в коридоре, потом сразу выключает. Делает вид, будто занят чем-то важным. Не помогает. В голове крутится только одно имя. Эдди. Эдди. Эдди. Оно всплывает снова и снова, липкое, настойчивое, как заевшая строчка из песни, от которой невозможно избавиться. Стив раздражённо проводит рукой по волосам и тяжело выдыхает. Глупость. Просто день был странный. Но имя не исчезает. Оно цепляется за каждый момент: за смех на льду, за злые шутки, за то, как Эдди смотрел на него — не с привычной ненавистью, а как-то иначе. Слишком внимательно. Стив садится на край дивана и смотрит в пол. Дом молчит. Телефон лежит рядом, экран тёмный. Эдди. Снова. И от этой мысли в груди становится неожиданно тепло и тревожно одновременно, Почему этот металлист так приелся к нему в мозг? Стив морщится, почти злится на себя за саму мысль. Мансон. Вечный бардак, дурацкие шутки, громкий смех, одежда не по погоде. Совершенно не его тип.Не его же? И всё же — он вспоминается слишком легко. Не как раздражение. Не как фон. А как что-то… цепляющее. Как смех на льду, который был слишком искренним. Как взгляд — колкий, но внимательный. Как то, что Эдди не пытается понравиться. Ни ему, ни кому-либо ещё. И, чёрт возьми, Стиву это почему-то нравится. Он открывает глаза и смотрит в потолок, будто тот может дать ответы. — Да нет, — тихо говорит он сам себе. — Бред. Но имя снова всплывает, как назло. Эдди. Стив долго смотрит в потолок,сидя на диване в гостиной.Пока мысль, которую он упорно отталкивал весь вечер, наконец не перестаёт сопротивляться. Он не злится на Эдди. Не раздражается. Он думает о нём. Стив резко выдыхает, опираясь локтями о колени, и зарывается пальцами в волосы. Сердце бьётся глухо, неприятно громко. — Да ну, — выдыхает он. — Серьёзно?.. В голове всплывают куски дня, будто кто-то специально прокручивает их заново: как Эдди лежал на льду и смеялся, как матерился, как отвечал ему в чате — резко, но живо. Настояще. И вдруг становится слишком очевидно. Ему не просто интересно. Ему не всё равно.