Гололёд

Ночью Стив так и не уснул. Он лежал, уставившись в потолок, и улыбка, с которой он заснул в машине Эдди, медленно растворялась, оставляя после себя пустоту. В голове снова и снова прокручивалось одно и то же: «Завтра. В четыре. Я заеду». Он повторял это, как обещание. Как что-то, что наконец-то принадлежало ему. Утро наступило слишком быстро. Стив оделся особенно тщательно — слишком для самого себя. Проверил зеркало раз пять, выдохнул, усмехнулся: «Ты просто заезжаешь за другом». Но сердце знало — он врал. В 15:40 он уже сидел в машине. В 15:50 — стоял у въезда в трейлерный парк. В 16:00 он заглушил двигатель и посмотрел на часы, чувствуя, как внутри всё сжимается. В 16:07 Стив всё ещё ждал. Он написал сообщение. Потом ещё одно. Потом стер третье, потому что пальцы дрожали. В 16:19 к его машине подошла пожилая женщина с усталым лицом и спросила, кого он ищет. — Эдди Мансон, — ответил Стив и вдруг почувствовал, как это имя застревает в горле. Женщина замерла. — Милый… — сказала она тихо. — Ты, наверное, не знаешь. Мир не рухнул сразу. Он просто перестал дышать. Она говорила что-то про ночь, про скорую, про сердце, про «он был таким хорошим мальчиком», но Стив слышал только звон. Он вышел из машины и сел прямо на бордюр, потому что ноги отказались держать. «Завтра. В четыре. Я заеду». Он приехал. Эдди — нет. Вечером Стив всё равно постучал в дверь трейлера. Глупо. Бессмысленно. Отчаянно. Дверь открыл Уэйн. Посмотрел на него и всё понял без слов. — Ты тот самый парень, — сказал он хрипло. — Про которого он вчера говорил. Стив кивнул и впервые за день заплакал. Не красиво. Не тихо. Сломанно. — Он улыбался, — продолжил Уэйн. — Сказал, что завтра у него свидание. Это слово ударило сильнее всего. Стив ушёл, так ничего и не сказав. В машине он сидел до темноты, сжимая руль и повторяя шёпотом: — Я заехал. Я же обещал. Я заехал… А на пассажирском сиденье так и осталось пусто. Стив не плакал сразу. Он просто сидел в машине, с открытой дверью, потому что воздуха внутри было недостаточно, и смотрел на трейлер Эдди, в котором никогда больше не загорится свет для него. Телефон в руке вибрировал от входящих — Робин, мама, кто-то ещё — но он не отвечал. Экран погас, а последнее отправленное сообщение так и осталось непрочитанным: «Я подъехал». Он написал его слишком поздно. Или слишком рано. Он не знал, сколько просидел там. Время перестало существовать, как будто мир решил больше не считать секунды без Эдди Манcона. Дома Стив снял куртку и аккуратно повесил её на спинку стула — ту самую, в которой собирался ехать на свидание. Он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она мялась. Будто Эдди ещё мог заметить. Ночью он проснулся от того, что протянул руку в пустоту. Сердце колотилось, дыхание сбилось, а в голове ещё звучал смех Эдди — живой, тёплый, настоящий. Стив сел на кровати и впервые вслух сказал: — Пожалуйста… Он не знал, к кому обращается. Утром он всё равно поехал туда, где они должны были быть вместе. Купил два кофе. Поставил второй на пассажирское сиденье и только потом понял, что сделал. Он держал стаканчик в руках, пока тот не остыл. На похоронах Стив стоял в самом конце. Он не чувствовал, что имеет право быть ближе. Все говорили, что Эдди был сложным, шумным, проблемным. Никто не говорил, каким он был нежным, когда улыбался так, будто верил в лучшее. Уэйн подошёл к нему позже и молча протянул кольцо. — Он снял его перед сном, — сказал он. — Сказал, что не хочет потерять. Стив сжал кольцо в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Он начал плакать только дома. На полу. С прислоненной к стене спиной. Так, как плачут не из-за боли, а из-за пустоты, которую больше нечем заполнить. Прошли недели. Стив всё ещё ловил себя на том, что замедляет машину у каждого похожего силуэта. Всё ещё поворачивал голову, когда слышал смех, похожий на его. Иногда он думал, что было бы легче, если бы у них было больше времени. Но хуже всего было другое: Они только начали. И Стив навсегда остался тем, кто заехал. И тем, кого так и не дождались.

***

Прошло восемь лет. Стив Харрингтон давно перестал выглядеть как тот парень, который улыбался, будто ему впервые поцеловали щёку. Улыбка вообще стала редкой привычкой, а не состоянием. Он не планировал ехать сюда. Просто однажды свернул не туда. Или как раз туда. Трейлерный парк почти не изменился — те же выцветшие стены, та же потрескавшаяся дорога, те же фонари, которые загораются слишком рано. Только Стив был здесь чужим. И всегда им был. Он остановил машину у знакомого места и заглушил двигатель. Сидел долго, не выходя, будто ждал разрешения. «Завтра. В четыре. Я заеду». Он заехал. Просто слишком поздно, чтобы это что-то значило. Стив вышел из машины и подошёл к тому самому трейлеру. Новый замок. Чужие занавески. Ни следа Эдди — и всё равно он был здесь повсюду. Стив сел на ступеньку и провёл рукой по холодному металлу, будто касаясь воспоминания, которое всё ещё могло ответить. — Прости, — сказал он вслух. Он не знал, за что именно извиняется. За то, что был счастлив слишком поздно. За то, что продолжил жить. За то, что иногда смеялся с другими людьми. Из кармана куртки он достал кольцо. То самое. Он носил его все эти годы — не на пальце, а рядом с сердцем. — У меня была жизнь, — тихо признался он. — Но не такая, как могла быть. Вдалеке засмеялся кто-то чужой. Стив вздрогнул и на мгновение — всего на мгновение — обернулся, надеясь на невозможное. Никого. Он встал, вытер лицо ладонью и оставил кольцо на ступеньке. — Я всё ещё заезжаю, — прошептал он. — Просто… ты больше не выходишь. Когда Стив уехал, кольцо осталось лежать там, где когда-то ждали свидание. А в машине на пассажирском сиденье снова было пусто. И так было всегда. Эпилог. Эдди Я не знал, что умирают именно так. Не с криком, не с драмой — а с мыслью о том, что забыл выключить свет и не успел сказать самое простое. Я помню боль. Но сильнее боли было разочарование. Не в жизни — в себе. Я лежал и думал о том, что завтра в четыре за мной заедут. Представлял, как он будет нервничать. Как постучит по рулю. Как сделает вид, что это «просто прогулка». Стив Харрингтон. Забавно. Всю жизнь я думал, что такие, как он, приходят и уходят. А оказалось — приходят один раз. Я хотел оставить записку. Правда хотел. Хотел написать, что он был первым, рядом с кем мне не нужно было притворяться громким. Что с ним было спокойно. Страшно. Настояще. Но рука не поднялась. Я снял кольцо, чтобы не потерять. Глупо, да? Как будто после смерти что-то вообще можно потерять. Я слышал, как он приезжал. Не сразу. Потом. Гораздо позже. Он всегда приезжал чуть позже, чем нужно. Но всегда — приезжал. И если вдруг есть что-то после, то я хочу, чтобы он знал: Я ждал. Не до четырёх. Дольше. В четыре часа дня Стив Харрингтон больше никогда ни за кем не заезжал. Но если прислушаться, в этом времени всё ещё кто-то ждёт.