Код: Невидимость

      Флаер коснулся посадочной площадки с глухим толчком. Хёнджин резким движением выключил двигатель, и гул турбин сменился оглушительной, звенящей тишиной раннего утра. В этой тишине отчетливо слышалось только прерывистое, лихорадочное дыхание Феликса, который всё еще сжимал рубашку Хёнджина, уткнувшись ему в плечо.       — Приехали, Ликс, — выдохнул Хёнджин, хотя его собственные руки на руле всё еще мелко дрожали от перенапряжения.       Он первым выбрался из кабины, впуская внутрь прохладный утренний воздух. Как только ноги омеги коснулись бетонного пола парковки, они подкосились. Если бы не железная хватка Хёнджина, Феликс просто осел бы на землю.       — Я... я сам... — пробормотал Феликс, но его тело противоречило словам. Он вис на Хёнджине всем весом, его голова бессильно упала на грудь альфы.       Хёнджин не стал спорить. Он обнял его за талию, перебрасывая одну руку омеги через свою шею, и практически понес его к лифту. Каждый метр пути казался вечностью. В пустом коридоре жилого комплекса звук их шагов отдавался эхом, и Хёнджин молился, чтобы они не встретили никого из соседей — аура Феликса сейчас была настолько мощной, что её почувствовал бы даже бета.       Когда они наконец оказались перед дверью квартиры, Хёнджин судорожно прижал палец к сканеру. Замок щелкнул, пропуская их внутрь.       Прибытие в квартиру не принесло мгновенного облегчения. Напротив, тишина и полумрак комнат стали декорациями для их первого настоящего столкновения с природой, которую они больше не могли игнорировать. Хёнджин ногой захлопнул дверь и провернул замки. В квартире воцарилась полутьма, нарушаемая только слабым светом утреннего города из окон. Как только щелкнул засов, Феликс обмяк. Его тело, лишенное поддержки препарата, просто начало сползать по дверному полотну.       Хёнджин подхватил его, прижимая к себе. Он не чувствовал того одурманивающего аромата, от которого любой другой альфа в этом здании уже сошел бы с ума. Его нос по-прежнему различал лишь стерильную пустоту, но все остальные чувства кричали.       Он чувствовал запах течки кожей. Воздух вокруг Феликса стал густым, тяжелым и липким, словно наэлектризованным перед мощнейшей грозой. Хёнджин ощущал этот «запах» как вибрацию в груди, как странный металлический привкус на языке и невыносимый жар, исходящий от тела омеги.       — Ликс, эй... смотри на меня, — прошептал Хёнджин, обхватив ладонями его пылающее лицо.       Феликс вскинул голову. Его глаза были темными, зрачки затопили радужку, превратив взгляд в бездонные колодцы. Он тяжело, со свистом хватал ртом воздух, и Хёнджин чувствовал, как грудная клетка омеги судорожно вздымается под его ладонями.       — Джинни... — Феликс прижался щекой к его холодной ладони, и Хёнджин вздрогнул. Феликс был не просто горячим — он буквально горел. Пятнадцать лет подавления сейчас вырывались наружу внутренним пожаром. — Пожалуйста... не отпускай. Мне страшно.       Хёнджин видел, как у Феликса расширяются ноздри, втягивая запах альфы, как по его виску скатывается капля пота, как его кожа становится розоватой и пугающе чувствительной. Даже не имея обоняния, Хёнджин понимал, биологический шторм начался. Его собственный альфа внутри рычал, реагируя не на запах, а на визуальные сигналы: на эту беззащитность, на скулящие звуки, на то, как Феликс судорожно вплетает пальцы в его волосы.       — Я здесь. Я никуда не уйду, — Хёнджин подхватил его на руки.       Феликс был легким, но его тело вибрировало от мелкой дрожи. В этой тишине квартиры Хёнджин слышал только два звука: бешеный стук сердца Феликса и свое собственное прерывистое дыхание. Он нес его в спальню, понимая, что его аносмия сейчас — это и проклятие, и благо. Он оставался единственным, кто мог мыслить хоть немного здраво, пока природа выжигала в Феликсе всё, что тот строил годами.       — Тише, маленький... — Хёнджин опустил его на кровать. — Я с тобой.       Феликс мгновенно вцепился в его руку, не давая отстраниться даже на сантиметр. Для него Хёнджин сейчас был единственным якорем в океане боли, и Хёнджин, глядя на него, почувствовал, как его собственное сердце сжимается от нежности, которая была сильнее любых инстинктов.       Пройдя в спальню, Хёнджин осторожно опустил Феликса на кровать, но тот не разжал пальцев, продолжая судорожно цепляться за его одежду. В полумраке спальни состояние омеги выглядело по-настоящему пугающим. Это был не просто гормональный всплеск — это был биологический кризис. Тело Феликса, привыкшее к железному куполу химии, теперь корчилось под ударами собственной природы, словно под напряжением в тысячи вольт.       — Ликс, послушай меня... Тебе нужно снять это. Костюм слишком тесный, ты просто перегреешься, — голос Хёнджина звучал глухо.       Он начал расстегивать пуговицы на черной полупрозрачной рубашке Феликса — той самой, в которой аналитик был еще в «Небесном атриуме». Ткань была пропитана пылью, гарью и запекшейся кровью Уёна или самого Феликса, кто ж разберется. Но стоило пальцам Хёнджина коснуться груди Феликса, как омега выгнулся дугой, издав надрывный, почти беззвучный крик.       — Нет... больно! Не трогай! — прохрипел Феликс, зажмуриваясь до цветных пятен.       Его рецепторы, годами находившиеся в спячке, теперь работали на пределе. Каждое прикосновение, даже самое нежное, даже через ткань отзывалось в мозгу вспышкой невыносимой боли, похожей на удар током. Кожа стала гиперчувствительной, превращая одежду в пыточный инструмент.       — Тише, тише... Прости, — сердце Хёнджина болезненно сжалось.       Он не чувствовал запаха, который должен был сбивать с ног, но он видел всё остальное. Он видел, как на шее Феликса бьется жилка, как его кожа покрывается пунцовыми пятнами лихорадки, как пот градом катится по вискам. Хёнджину пришлось вести настоящую войну с самим собой, его собственные инстинкты альфы требовали немедленно подмять, забрать, заклеймить этого беззащитного омегу, но разум и любовь заставляли его оставаться человеком.       — Феликс, если я не сниму это, тебе станет еще хуже, — Хёнджин снова потянулся к нему, на этот раз действуя максимально решительно, но плавно.       Он аккуратно стащил рубашку, игнорируя то, как Феликс вздрагивал и скулил от каждого движения. Когда дело дошло до брюк, Хёнджин увидел, что всё тело омеги мелко вибрирует. Феликс был похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет.       — Потерпи, сейчас станет легче, — негромко произнес Хёнджин, хотя сам едва сдерживал дрожь в голосе.       Он быстро поднялся и почти бегом направился в ванную. В тишине пустой квартиры звук льющейся воды показался неестественно громким. Хёнджин подставил под струю самое мягкое полотенце, дожидаясь, пока вода станет ледяной. Его собственные ладони горели, а в груди ворочалось что-то тяжелое и темное — инстинкт альфы, который не понимал, почему он должен помогать, а не брать. Но Хёнджин подавлял это рычание внутри себя. Для него Феликс был прежде всего любимым, а не просто омегой в биологическом кризисе.       Он вернулся в спальню, выжимая полотенце на ходу, оставляя на полу дорожку из воды. Феликс лежал на боку, задыхаясь, его пальцы впивались в простыни так сильно, что костяшки побелели.       — Смотри на меня, — Хёнджин присел на край кровати.       Он начал осторожно, почти невесомо промакивать влажной тканью лицо Феликса, стирая капельки пота со лба и висков. Феликс вздрогнул от резкого контраста температур, из его горла вырвался надломленный всхлип, но уже через секунду он прикрыл глаза, поддаваясь этой прохладе.       Хёнджин медленно вел полотенцем ниже, по пылающей шее, задерживаясь на точках пульса. Каждое такое движение было для него пыткой: он видел, как прозрачная кожа омеги реагирует на холод, как соски твердеют, как поджимаются рельефные мышцы живота.       — Джинни... — выдохнул Феликс, и его рука, горячая, как угли, нащупала ладонь Хёнджина, прижимая влажное полотенце плотнее к своей ключице. — Еще... пожалуйста.       — Я здесь, я всё сделаю, — Хёнджин снова смочил ткань в тазике, продолжая свою тихую борьбу с чужой лихорадкой.       Он промакивал его грудь, плечи, осторожно обтирал руки. Это было похоже на священный ритуал. Хёнджин не чувствовал того самого запаха, который должен был лишить его воли, но он чувствовал жизнь, которая буквально пульсировала в Феликсе. Он видел его уязвимость, его абсолютное доверие, и это пронимало Хвана глубже, чем любой феромон.       — Тебе нужно поспать, Ликс, — прошептал Хёнджин, убирая влажную прядь волос с его глаз.       Феликс слабо кивнул, его дыхание стало чуть более ровным, хотя жар никуда не ушел. Он сжал пальцы Хёнджина, не давая ему уйти обратно в ванную.       — Не уходи... Просто сиди так.       — Я буду здесь, малыш. Я люблю тебя. Спи, я буду охранять твой сон, — Хёнджин целовал его в висок, чувствуя вкус соли и пота, который для него был ценнее любого парфюма.       В полумраке спальни, под мерный звук дыхания измученного омеги, Хёнджин дежурил, как верный пес, готовый броситься на любого врага, даже если этим врагом была сама природа.

***

      Солнце уже давно пересекло зенит, и в спальню начали пробираться длинные вечерние тени, окрашивая комнату в глубокий индиго. Они проспали почти весь день — тяжелый, свинцовый сон после ада «Небесного атриума» и бесконечных часов в допросных боксах. Хёнджин даже во сне не выпускал руку Феликса, их пальцы были переплетены так крепко, словно они держались друг за друга над пропастью.       Феликс очнулся рывком. Действие укола выветрилось окончательно, оставив после себя не боль, а нечто гораздо более сокрушительное. Каждая клетка его тела теперь вибрировала от невыносимого, сводящего с ума зуда. Разум прояснился лишь на мгновение, чтобы зафиксировать реальность: прохладу комнаты на обнаженной груди, расстегнутый ремень брюк, который впивался в бедра, и тяжелую пульсацию внизу живота, от которой резинка белья стала невыносимо тесной.       Он больше не мог контролировать себя. Омега превратился в чистую, неразбавленную жажду.       — Джинни... Хван... проснись, — прохрипел Феликс, наваливаясь на альфу всем телом.       Хёнджин вздрогнул, открывая глаза. Первые секунды он был полностью дезориентирован в вечерней темноте. Он не чувствовал того самого запаха, который должен был подсказать ему, что происходит, но его тело отреагировало мгновенно. Он почувствовал обжигающий жар, исходящий от Феликса, услышал его сорванное, рваное дыхание и то, как изменился его голос, он стал ниже, глубже, полным первобытной мольбы.       — Ликс? Что... — Хёнджин попытался сфокусировать взгляд, но Феликс не дал ему времени на вопросы.       Омега резким, порывистым движением седлал его бедра. Хёнджин почувствовал, как тонкие, дрожащие пальцы Феликса лихорадочно вцепились в его ремень, избавляя альфу от брюк с такой скоростью, на которую способен только человек в состоянии аффекта. Феликс действовал быстро, почти грубо, скидывая с себя остатки одежды, пока не остался полностью обнаженным перед ним.       — Пожалуйста... заполни это, — выдохнул Феликс, прижимаясь мокрым от пота лбом к плечу Хёнджина. — Я умираю, Хван... заполни эту пустоту.       Хёнджин всё еще не понимал этого головой, но его ладони, легшие на талию Феликса, обожгло. Кожа омеги была влажной. Для Хвана, лишенного обоняния, мир сейчас сузился до тактильного безумия. Он ориентировался на ощупь: на то, как бешено колотится сердце Феликса под его ладонью, на то, как омега выгибается в его руках, ища контакта, на влажные, обжигающие поцелуи, которые Феликс рассыпал по его шее и ключицам.       — Ты такой горячий... — выдохнул Хёнджин, его голос сорвался на рычание.       Он чувствовал, как пальцы Феликса проходятся по его груди, царапая кожу короткими ногтями, как омега мелко дрожит от вожделения, которое больше не сдерживала химия. Хёнджин перехватил его лицо, заставляя посмотреть на себя. В темноте глаза Феликса сияли безумным, звездным блеском.       — Ты готов? — спросил Хёнджин, хотя его собственное тело уже сделало выбор за него.       Вместо ответа Феликс снова приник к его губам, кусая их, забирая его дыхание. Остались только альфа, который чувствовал своего омегу через кончики пальцев, и омега, который впервые за всю жизнь позволил себе быть настоящим.       Вечерний неон города, пробивающийся сквозь панорамное окно, расчерчивал комнату на полосы ядовито-синего и тревожного алого. Свет пролетающих по воздушной трассе флаеров мазками ложился на подтянутое тело Феликса, превращая его кожу в живое полотно из теней и бликов.       Феликс не просто был активен, он был одержим. Оседлав бедра Хёнджина, он двигался рвано, дико, словно пытаясь вырваться из собственного тела, которое горело изнутри. Его ладони, влажные от пота, упирались в грудь альфы, а голова была откинута назад, подставляя горло под холодный свет луны.       — Джинни... — его голос сорвался на хриплый шепот, когда он снова опустился всем весом, заставляя Хёнджина сжать зубы до хруста. — Пожалуйста... сделай это. Закрепись. Я хочу чувствовать узел... хочу знать, что ты во мне навсегда.       Хёнджин смотрел на него снизу вверх, и его сердце пропускало удары. Он ощущал пальцами, как под кожей Феликса вибрируют мышцы, как бешено колотится его пульс в паху и на шее. Для альфы это был момент высшего тактильного откровения. Он обхватил талию Феликса, чувствуя, насколько тот стал горячим, почти обжигающим.       — Ликс, я не могу... — выдохнул Хёнджин, его голос вибрировал от сдерживаемого рыка.       Он понимал, узел сейчас, в состоянии такого гормонального хаоса, свяжет их слишком жестко, слишком физиологично, а Феликс в бреду течки может не осознавать последствий. Хёнджин боролся с собственным зверем внутри, который требовал подчиниться мольбе омеги, заклеймить его здесь и сейчас.       Но Феликс не принимал отказов. Он руководил процессом с яростью человека, который пятнадцать лет сидел в клетке. Он вцепился в плечи Хёнджина, оставляя на них глубокие отметины от ногтей, и начал двигаться в таком темпе, что воздух в комнате, казалось, начал плавиться.       — Тогда просто... — простонал Феликс, склоняясь к самому уху Хвана и обжигая его своим дыханием. — Сделай меня своим. Сломай эти чертовы барьеры до конца.       Хёнджин больше не мог сопротивляться. Он перехватил инициативу, резко прижимая Феликса к себе и переворачивая его на спину, вминая в простыни. Его руки зафиксировали запястья омеги над головой — жест полного обладания, на который Феликс ответил лишь прерывистым, жадным вздохом облегчения.       Звуки в спальне стали тяжелыми, сбивчивыми. Шлепки тел и стоны создавали собой какую-то невообразимую греховную мелодию. Хёнджин кусал его плечи, ключицы, оставляя метки, которые завтра станут доказательством их связи. Для Феликса это было высшее освобождение: чувствовать силу своего альфы, его вес, его власть. Зуд, терзавший его клетки, наконец начал трансформироваться в чистую, концентрированную энергию близости.       Хёнджин исследовал его тело, как в первый раз. Он замирал на секунду, чтобы почувствовать, как Феликс выгибается дугой под его прикосновением, как меняется ритм его дыхания от сильнее до еще. Несмотря на отсутствие запаха, Хёнджин ощущал каждую каплю пота на коже Феликса, каждый его судорожный выдох.       Когда пик накрыл их обоих, в комнате не осталось ничего, кроме этого дикого, первобытного ритма. Феликс выкрикнул имя Хёнджина, впиваясь ногтями в его спину, а Хван, уткнувшись в изгиб его шеи, издал тихий, утробный рокот — звук признания и окончательного закрепления их незримой, но неразрывной связи.       Когда буря наконец утихла, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание и звон тишины в ушах, Хёнджин не отстранился. Он остался лежать сверху, делясь своим весом и теплом, чувствуя, как бешено колотящееся сердце Феликса постепенно замедляется под его грудной клеткой.       В комнате пахло грозой и остывающим неоном, но для Хёнджина мир по-прежнему оставался лишенным ароматов. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо Феликса. Омега выглядел совершенно разбитым и одновременно, впервые за годы, цельным. Его губы припухли, на шее уже расцветали темные пятна от укусов, а на ресницах дрожали капли влаги.       — Знаешь... — Хёнджин склонился к самому его уху, обжигая чувствительную кожу своим шепотом. — Все эти годы я злился на свою аносмию. Думал, что я неполноценный альфа, потому что не могу чувствовать запах, не могу найти омегу в толпе по феромонам.       Феликс приоткрыл глаза, глядя на него затуманенным, нежным взглядом, и слабо переплел их пальцы.       — Но сейчас, — Хёнджин коснулся своим носом его носа, — я понимаю, что это мой дар. Мне не нужны химические сигналы, чтобы знать, что ты чувствуешь. Я чувствую твою душу кожей. Чувствую твою боль, твою радость, твой страх... и твою любовь. Лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Ты для меня не запах, Ликс. Ты для меня — весь мир.       Феликс ничего не ответил. Он просто судорожно выдохнул, зажмуриваясь, и притянул Хёнджина к себе, пряча лицо в изгибе его плеча. В этом жесте было больше благодарности и преданности, чем в любых словах.       Сил на то, чтобы доползти до душа или хотя бы поправить одеяло, не осталось. Они так и заснули — на смятых, влажных простынях, в переплетении рук и ног, полностью вымотанные физически и эмоционально. Снаружи проносились флаеры, неон города продолжал пульсировать своим искусственным ритмом, но здесь, в четырех стенах, время замерло.

***

      Яркое утреннее солнце бесцеремонно заливало квартиру Феликса, высвечивая каждую деталь их добровольного заточения. За последние несколько дней это стерильное, почти музейное пространство изменилось до неузнаваемости. На кухонном острове громоздились пустые упаковки от доставки еды, в гостиной на диване валялся брошенный плед, а пол в ванной всё еще хранил следы их бесконечных попыток сбить лихорадку под холодными струями душа.       Квартира впервые за годы выглядела живой. В воздухе больше не пахло антисептиком и омежьим одиночеством.       Феликс стоял перед зеркалом в ванной, застегивая пуговицы свежей рубашки. Течка прошла, оставив после себя странную, приятную легкость в теле и едва заметную синеву под глазами. Он коснулся пальцами шеи, где под воротником скрывались уже побледневшие, но всё еще отчетливые отметины, оставленные Хёнджином.       — Ликс, ты видел мой второй ботинок? — донесся из гостиной голос Хёнджина.       Феликс невольно улыбнулся. Они собирались на работу в странном, уютном ритме, словно прожили в этой квартире вместе лет тридцать, а не три безумных дня. Хёнджин чувствовал себя здесь как дома: он знал, в каком шкафу лежат полотенца и какая конфорка на плите греется быстрее.       — Он под креслом, Джинни. Ты его вчера туда зафутболил, когда мы пытались успеть досмотреть фильм, — отозвался Феликс, выходя в комнату.       Хёнджин, уже полностью одетый, но с еще влажными после душа волосами, выудил ботинок и выпрямился, внимательно глядя на Феликса. Он подошел вплотную, по-хозяйски притягивая омегу за талию к себе.       — Как ты? — тихо спросил он, всматриваясь в его глаза. — Природа больше не бунтует?       — Всё в порядке, — Феликс положил ладони ему на плечи, наслаждаясь этой минутой тишины. — Странно, но я чувствую себя... чистым. Впервые за пятнадцать лет мне не нужно ничего принимать, чтобы просто чувствовать себя хорошо.       Хёнджин коротко поцеловал его в кончик носа и нехотя отстранился.       — Пора. Минхо прислал уже три сообщения. Одно из них капсом. Кажется, в Управлении действительно жарко после публикации списков.       На тумбочке у выхода лежали их жетоны. Два серебристых овала, начищенных до блеска. Феликс взял свой, чувствуя его привычный вес, а затем посмотрел на жетон Хёнджина.       Теперь всё будет иначе. В Управлении не было секретов, и после того, как они вместе покинули допросную под прицелом сотен глаз, наверняка и весь отдел уже знал, сплени расходятся быстро. Они возвращались туда не просто как оперативник и аналитик. Они возвращались как пара. Это означало новые протоколы, шепотки за спиной и косые взгляды, но, глядя на Хёнджина, Феликс понимал, это самая малая цена за ту свободу, которую они обрели.       — Готов? — Хёнджин взял свой жетон и подмигнул ему, открывая входную дверь.       — С тобой — всегда, — ответил Феликс, прикрепляя значок к форменной рубашке.       Они вышли из квартиры, оставляя позади свой уютный кокон, чтобы встретиться с миром, который они сами же и перевернули. Впереди их ждал Минхо, гора неразобранных дел и новая жизнь, в которой больше не было места лжи.

***

      Когда они переступили порог отдела, по залу прокатилась волна неестественной тишины. Скрип стульев, шелест бумаг и гул голосов смолкли в одно мгновение. Десятки глаз, от стажеров до матерых оперов, впились в них.       Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок, но внешне он остался непоколебим. Он не держал Хёнджина за руку, но их синхронный шаг и то, как они делили пространство, говорили громче любых жестов. Феликс подсобрался, быстрым привычным движением поправил идеальную укладку и пошел вперед, словно ледокол, раскалывающий льды чужого любопытства. Хёнджин шел чуть позади, транслируя такую спокойную уверенность, что даже самые заядлые сплетники из архива прикусили языки.       Только оказавшись в кабинете, Феликс позволил плечам немного опуститься. Он запер дверь, прошел к своему столу и замер на секунду, глядя на новые стопки документов, совсем как в первый день их напарничества. Затем медленно обернулся к альфе.       — И что это, черт возьми, сейчас было? — в его голосе смешались возмущение и нервный смешок.       Хёнджин вальяжно развалился в своем кресле, закидывая руки за голову и пожимая плечами:       — Возможно, все вокруг наконец поняли, насколько мы четкие напарники-детективы. За дело с Парфюмером и этим психом Уёном нам вообще должны выписать внеочередные звания. И по медали сверху. На всю грудь.       Феликс фыркнул, но в глазах заплясали искры. Он медленно подошел к альфе, нарушая все мыслимые нормы рабочего этикета. Хёнджину пришлось широко раздвинуть свои длинные ноги, освобождая место, и Феликс шагнул в это пространство, притираясь почти вплотную. Его прохладные ладони легли на плечи Хвана, скрытые тканью пиджака.       Феликс склонился ниже, чувствуя исходящее от альфы тепло. Его пальцы скользнули в низкий хвост на затылке Хёнджина, слегка распутывая волосы, и он коротко, но властно поцеловал альфу в пухлые губы.       Хёнджин тут же перехватил его талию, очерчивая ладонями ставшие уже такими знакомыми изгибы.       — А как же субординация, офицер Ли? — выдохнул он прямо в губы Феликсу. — Помнится, кто-то остервенело кричал, что работа — не место для...       Дверь распахнулась без стука, с характерным грохотом ударившись об ограничитель. Парочка отшатнулась друг от друга в разные стороны с такой скоростью, будто их ударило током.       На пороге стоял Минхо с папкой под мышкой. Он замер, переводя взгляд с растрепанного Хёнджина на тяжело дышащего Феликса. Капитан сделал долгий, озадаченный выдох.       — Кажется, с сегодняшнего дня мне стоит начать стучаться в собственном отделе, — прокомментировал он, а затем добавил громче, напуская на себя образ строгого босса. — Товарищи офицеры-детективы, держите себя в руках. Вы на рабочем месте. Даже я себе такого не позволял с муженёчком делать на работе.       Феликс, уже успевший дойти до своего стола и картинно запрыгнуть на его угол, закинув ногу на ногу, не выдержал и едко фыркнул:       — Скажи это Джисончику, Капитан. Все помнят, как ты его «не зажимал» по всем углам Управления, когда думал, что камеры отключены на техобслуживание.       Минхо на мгновение сбился с тона, его уши слегка покраснели, но он быстро вернул себе невозмутимый вид.       — Я начальник, мне положено подавать пример... иногда плохой. А теперь, раз уж вы закончили обмениваться любезностями — к делу. — Он бросил тяжелую папку на стол Феликса. — Списки Уёна взорвали сеть. У нас половина Министерства под подозрением, а прокурор требует отчеты по каждой фамилии. Работы столько, что спать вы будете снова здесь, только теперь по отдельности. Желательно.       — О-ох, — протянул Хенджин, потирая переносицу.       Минхо уже собирался выйти, чтобы раздать указания остальному отделу, как дверь снова приоткрылась — на этот раз осторожно и вежливо. На пороге стоял Пак Чимин.       Он выглядел гораздо лучше, чем в их последнюю встречу в «Небесном атриуме». Бледность ушла, сменившись здоровым румянцем, а в глазах больше не было того затравленного выражения жертвы. Он был одет в простой, но уютный светлый джемпер, который делал его образ мягким и домашним несмотря на прошлое антитеррорщика.       — Простите, я не помешал? — тихо спросил Чимин, переводя взгляд с Минхо на Хёнджина и Феликса.       — Проходи, Чимин-и, — Феликс первым сорвался с места, подходя к нему и мягко касаясь его плеча. — Мы как раз заканчивали обсуждать... рабочие моменты. Как ты?       Чимин улыбнулся, и эта улыбка была искренней.       — Намного лучше. Я... я не мог просто забыть обо всей этой безумной истории, не сказав вам «спасибо». Вы рискнули всем ради меня. Ради всех омег.       Хёнджин поднялся из-за стола, прислонившись к нему и скрестив руки на груди. Его взгляд был теплым.       — Мы просто делали свою работу, Чимин. Но я рад, что ты в порядке. Уён и Парфюмер больше никому не причинят боли.       — Я знаю, — Чимин кивнул, а затем его взгляд на мгновение задержался на Феликсе, а потом переместился на Хёнджина. Он, как омега, тонко чувствовал изменившуюся атмосферу в кабинете. — Вы... вы кажетесь другими. Счастливее, что ли?       Минхо, который всё это время наблюдал за сценой, прищурившись, громко хмыкнул.       — Счастливее — не то слово, Чимин-и. Эти двое решили, что Управление — это филиал службы знакомств. Но я разрешаю им это только потому, что они спасли твою шкуру и закрыли самое громкое дело года.       Все в кабинете рассмеялись, и напряжение, копившееся последние дни, окончательно рассеялось.       — Ну всё, хватит сантиментов, — картинно проворчал Минхо, хотя в его глазах читалось одобрение. — Чимин, к твоей охране нужно приставить еще людей из полиции, на всякий случай. Я позабочусь об этом. А вы двое... — он указал на Хёнджина и Феликса. — Через десять минут жду полный отчет по активам Уёна. И чтобы без опечаток!       Когда Чимин, еще раз поблагодарив их, вышел вместе с Капитаном, в кабинете снова стало тихо, но это была та самая тишина, в которой рождается будущее.       Хёнджин и Феликс пересеклись взглядами, на их лицах играли легкие улыбки. Хёнджин едва слышно похлопал по своему бедру ладонью, немо приглашая омегу обратно, и Ли встал со столешницы.       — Работаем, — коротко сказал Феликс и сел за свой рабочий стол, выуживая из папки принесенной Минхо, первый лист.       Хван разочарованно выдохнул.       — Немного грустно, когда твой омега — твой начальник, — сказал альфа и включил монитор компьютера, погружаясь в работу.

***

      Спустя неделю после завершения дела Парфюмера, коридоры клиники репродуктивного здоровья омег больше не казались Феликсу стерильной тюрьмой. Раньше каждый визит сюда был актом подчинения: проверка уровня химии в крови, продление рецептов, холодные взгляды врачей на «дефектного» пациента.       Сегодня в кабинете пахло не спиртом, а надеждой.       Феликс лежал на кушетке, глядя в потолок, пока датчики сканировали его организм. Он чувствовал себя странно уязвимым, но эта уязвимость больше не пугала.       — Две недели назад я принял последнюю таблетку, — негромко говорил Феликс, глядя на экран монитора. — Потом был «Небесный атриум», зачистка... и я просто не смог больше их пить. Организм сорвался.       Пожилой доктор, который наблюдал Феликса последние пять лет, внимательно слушал, не перебивая.       — Была течка? — спросил врач, поправляя очки.       — Да. Первая такая... настоящая за пятнадцать лет. Это было... — Феликс замялся, подбирая слова, и на его губах появилась едва заметная, мягкая улыбка. — Это было дико. Болезненно, но правильно. У меня появился альфа, доктор. Он был со мной всё это время.       Доктор кивнул, заканчивая осмотр. Послышался сухой звук снимаемых резиновых перчаток. Он вышел за ширму к своему столу и начал быстро вносить данные в электронную карточку. Феликс сел, поправляя одежду, и замер, ожидая вердикта.       — Что ж, Ли Феликс, — доктор поднял на него взгляд поверх очков. — Ваша репродуктивная система, вопреки моим опасениям, оказалась на редкость упрямой. Блокаторы нанесли удар, но ваша «истинность», о которой вы упомянули, сработала как катализатор. Течка запустила процессы регенерации. — Он нажал клавишу «Enter», сохраняя протокол. — Ваш гормональный фон несмотря на все потихоньку выравнивается. На полное восстановление, конечно, расчитывать пока что рано, но шанс есть. Ваш альфа, судя по вашим показателям, идеально вам подходит. Можете забыть о рецептах на блокаторы, но если что вы всегда можете прийти ко мне. Ваше тело наконец-то принадлежит вам, а не лаборатории.       Феликс выдохнул. Весь тот груз, который он тащил на плечах с пятнадцати лет, окончательно рассыпался в пыль. Он встал, чувствуя невероятную легкость, словно за спиной выросли крылья.       Когда он вышел из кабинета, его глаза больше не были потухшими или усталыми. В них горел тот самый звездный блеск, который так любил Хёнджин. Феликс шел по коридору уверенным шагом, и люди невольно оборачивались ему вслед не потому, что он был омегой, а потому, что от него исходила аура абсолютного счастья и внутренней силы.       Хёнджин ждал его у флаера. Он сидел на капоте, расслабленно вытянув длинные ноги, одетый в кожанку, которая кажется совсем не защищала от осенней прохлады. Ветер бесцеремонно трепал его отросшие светлые волосы, бросая их на лицо, но Хван даже не пытался их поправить. В одной руке он держал стаканчик с кофе, а второй стоял рядом на капоте, дожидаясь своего владельца.       Феликс подошёл ближе, и всё его лицо светилось тем особенным внутренним светом, который Хёнджин научился читать без слов.       — Доктор сказал, что все в норме, Джинни. — выдохнул Феликс, останавливаясь между ног альфы. — Сказал, что моё тело наконец-то на пути к «нормально».       Хёнджин встал с капота, внимательно глядя в сияющие глаза омеги.        — Это лучшая новость за сегодня. Но скажи мне... зачем ты вообще решил пойти в клинику в свой тридцатый день рождения? Разве не было другого времени?       — Так было надо, — Феликс поежился в легкой ветровке от резкого порыва холодного ветра. — Мне нужно было закрыть эту дверь именно сегодня. Начать новый год жизни с чистого листа.       Он потянулся и перехватил стаканчик с кофе из рук Хёнджина, делая глоток, а затем подался вперед и поцеловал альфу в пухлые, пахнущие кофе губы. Хёнджин ответил на поцелуй собственнически и нежно, согревая Феликса своим теплом.       Они сели в флаер. Хёнджин, уже по привычке, занял водительское кресло, а Феликс устроился рядом, откидываясь на спинку сиденья. Когда машина плавно оторвалась от земли и взмыла в небо, Феликс посмотрел в окно на удаляющееся здание клиники. Он приоткрыл окно, выуживая из кармана ветровки пачку заканчивающихся тонких сигарет, открыл и по привычке сунул одну между губ, щелкнул зажигалкой, но в самый последний момент замер, с оконьком у конца сигареты, так и не закурив ту. Чуть подумав, убрал все обратно в карман, но окно так и не закрыл.       — Ну что, домой? — спросил омега. — Если честно, я пока не знаю, как провести свой маленький юбилей. Может, вообще не будем праздновать? Просто посмотрим кино, разберем эти бесконечные отчеты... Архивные крысы меня уже по всему отделу ищут, я в коридорах прячусь, только чтобы им неподписанные папки не отдавать.       Хёнджин усмехнулся и, не отрывая взгляда от воздушной трассы, накрыл ладонью бедро Феликса, чувствуя под джинсовой тканью его тепло.       — У меня есть другое предложение, Ликс.       Феликс напрягся, подозрительно прищурившись.       — Надеюсь, это не сюрприз? Я их терпеть не могу.       — Это не сюрприз, — Хёнджин бросил на него короткий, лукавый взгляд. — Моя мама позвала нас к ним на выходные. Без всяких сюрпризов, напрямую. Сказала, что хочет отпраздновать твоё тридцатилетие в семейном кругу.       Феликс мгновенно залился густой краской, до самых кончиков ушей.       — Что?.. Откуда твои родители вообще знают, когда у меня день рождения? Я вроде не говорил им дату...       — Мама выпытала эту информацию у меня по телефону на днях, — Хёнджин пожал плечами, скрывая довольную улыбку. — Она была очень настойчива. Ну что, летим?       Феликс смущенно сжал губы, чувствуя, как в груди разливается странное, щемящее чувство принадлежности. Он больше не был один. Теперь у него была не только свобода, но и семья, которая его ждала. Он отвел взгляд в сторону, пряча стеснительную улыбку, и едва заметно, но решительно кивнул.       Хёнджин плавно развернул флаер, беря курс за пределы шумного города, туда, где за горизонтом их ждал уютный дом и новая жизнь, в которой больше не было места боли и тайнам.       Флаер скрылся в лучах заходящего солнца, оставляя позади тени прошлого.