Код: Невидимость

      Стены комнаты допроса №4 не изменились. Тот же стерильный холод, то же зеркало Гезелла, за которым скрывались невидимые наблюдатели, и тот же привинченный к полу металлический стол. Феликс сидел на том же стуле, где несколько недель назад допрашивал Ли Тэёна. Ирония судьбы ощущалась на языке привкусом дешевого кофе и металлической горечью легкого страха.       Прошло уже шесть часов с того момента, как их доставили в тюрьму временного содержания. Шесть часов изоляции. Феликс знал эту тактику — «маринование». Когда подозреваемых разводят по разным углам, лишают связи и заставляют вариться в собственном адреналине, пока правда не начнет казаться единственным спасением.       Дверь со скрипом отворилась. Вошел комиссар Кан, неся в руках три пухлые папки. Он сел напротив Феликса, устало потер переносицу и включил диктофон. На красном табло замигало: RECORD.       — Детектив Хван только что закончил давать показания, — голос Кана был сухим. — Капитан Ли закончил еще час назад. Теперь ваша очередь, Ликс. И я советую вам быть предельно точным. Смерть главного подозреваемого при попытке бегства — это не то, что легко списывается на «самоуправство».       Феликс поднял взгляд. Его глаза казались огромными на бледном лице, а под веками залегли темные тени. Он чувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, начинает зарождаться странное тепло, пульсирующее в такт сердцебиению. Его организм, лишенный привычного химического «корсета», начинал бунтовать.

***

Два часа до допроса Феликса. Сектор допросов №2. 04:12 утра.

      В комнате пахло застоявшимся табаком и озоном от работающих серверов. Капитан Ли Минхо сидел на жестком стуле с такой непринужденностью, словно находился в лобби пятизвездочного отеля, а не под прицелом диктофона, камер и зеркала Гезелла. Он закинул ногу на ногу, поправил манжет рубашки, на которой еще виднелись следы строительной пыли, и посмотрел на комиссара Кана скучающим, почти сонным взглядом.       Перед ним горела багровая лампа записи. Тишина в комнате прерывалась лишь мерным гудением вентиляции.       — Капитан Ли, — Кан тяжело оперся локтями о стол, — вы понимаете, что ваш отчет читается как сценарий к фильму о террористах? Взрыв на парковке правительственного объекта, несанкционированное использование частот экстренных служб, похищение охраняемого лица...       — Вы забыли добавить «спасение жизни этого самого охраняемого лица», комиссар, — мягко перебил его Минхо. — Это важный пункт. Без него картина выглядит неполной.       — Вы действовали без приказа сверху, — Кан повысил голос, хлопнув ладонью по стопке бумаг. — Вы вывели своих людей в поле, зная, что официально они отстранены от службы. Это трибунал, Минхо. Прямой путь в камеру рядом с Ли Тэёном, вашим несчастным Парфюмером.       Минхо слегка наклонил голову набок. На его губах промелькнула едва заметная, хищная усмешка. Он не выглядел напуганным. Он выглядел как человек, который просчитал эту партию на десять ходов вперед и уже поставил мат.       — Давайте оперировать фактами, а не эмоциями, — спокойным, лекционным тоном произнес Минхо. — Сектор парковки был выбран как зона с минимальным присутствием гражданских. Взрыв был рассчитан так, чтобы создать звуковую волну и инициировать протоколы пожарной тревоги, что является стандартной тактической необходимостью при эвакуации VIP-персон из захваченного здания. Минимизация сопутствующего ущерба составила сто процентов, ни один человек на парковке не пострадал.       — А машины? — Кан вскинул бровь. — Там сгорело имущества на миллионы!       — Страховка покроет расходы, — Минхо безразлично пожал плечами. — А вот жизнь Пак Чимина бесценна. По крайней мере, для тех, кто хочет завтра проснуться в стране, где правительство не травит своих граждан. — Капитан подался вперед, и его взгляд стал острым, как скальпель. Скука исчезла, уступив место ледяной уверенности старого оперативника. — Комиссар, давайте будем честными. Если бы я не подорвал те машины и не создал хаос, ваши чистильщики под руководством Уёна просто пристрелили бы Пака прямо на трибуне под занавес его речи. И мы бы сейчас обсуждали не мой рапорт и не счета от страховых компаний, а некролог Пак Чимина и позор вашего ведомства. Выбирайте, что вам больше нравится.       Кан замолчал. В комнате повисла тяжелая пауза. Комиссар смотрел в глаза Минхо и видел в них отражение собственной нерешительности. Он знал, что Минхо прав.       — Вы рисковали жизнями офицеров Хвана и Ли, — тише произнес Кан.       — Я доверяю им больше, чем себе, — отрезал Минхо. — Хёнджин обеспечил защиту периметра, а Феликс... Феликс сделал то, на что не хватило смелости у всего центрального управления за последние пять лет. Он вскрыл гнойник. Теперь вопрос в том, хватит ли у вас духу его вылечить, или вы предпочтете просто запереть нас в клетку?       Минхо снова откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что допрос окончен, по крайней мере, на его условиях.       — Нужно допросить Хёнджина, — вздохнул Кан, выключая запись. — А вы, капитан... сидите здесь. И молитесь, чтобы показания ваших парней не разошлись с этой вашей «тактической необходимостью».       — Они не разойдутся, — уверенно бросил Минхо в спину уходящему комиссару. — Мы слишком долго учились говорить правду в мире, где все привыкли лгать.

***

Сектор допросов №3. 05:30 утра.

      Если Минхо в своей комнате напоминал затаившегося леопарда, то Хёнджин в третьем секторе походил на запертого в клетке берсерка. Он не сел на предложенный стул ни разу за последние часы. Тесный бокс казался ему гробом. Хван мерил комнату рваными, широкими шагами от стены до стены, и каждый его разворот сопровождался хищным блеском в глазах.       Дверь открылась, и вошедший комиссар Кан едва успел уклониться, Хёнджин едва не налетел на него в своем бесконечном марафоне.       — Сядьте, детектив, — устало произнес Кан, кладя папку на стол.       — Где Ликс? — вместо приветствия выплюнул Хёнджин. Его голос был хриплым, пронизанным опасным напряжением. — Прошло пять часов. Почему его всё еще держат в одиночном секторе? Ему нужен врач, а не ваши протоколы!       — Сядьте, — повторил комиссар с нажимом. — Мы обсуждаем ваши действия в атриуме. По рапортам охраны, вы открыли огонь по снайперам без предупреждения и применили грубую силу к сотрудникам министерства...       — «Сотрудникам министерства»? — Хёнджин резко остановился и ударил ладонью по металлическому столу. Звук был подобен выстрелу. — Вы называете этих наемников в костюмах сотрудниками? Мой напарник действовал в условиях высшего уровня опасности. Мы были окружены, комиссар! Чон Уён был внедренным агентом Тэёна, он годами травил сначала Антитеррор, а затем и наш отдел изнутри. Если у вас есть вопросы по поводу «превышения полномочий» или того, как я уложил ту четверку у трибуны — адресуйте их мне лично. Пишите в моем деле что хотите. Ли — аналитик, он выполнял приказ. Он вообще не должен был там находиться, если бы вы, — он ткнул пальцем в грудь Кана, — не проспали крота у себя под носом!       Кан долго и внимательно смотрел на Хёнджина. Он видел многое за годы службы: и напарническую верность, и мужскую дружбу. Но то, как Хван Хёнджин буквально вибрировал от ярости при одном упоминании Ли Феликса, выходило за рамки служебного устава.       — Вы слишком горячо его защищаете, детектив, — Кан медленно сел, сцепив пальцы в замок. — Обычно напарники прикрывают друг другу спины, но вы... вы ведете себя так, будто у вас вырвали кусок души. Знаете, со стороны кажется, что вы уже не испытываете к аналитику Ли простого «напарнического восхищения». Возможно, это что-то гораздо большее?       Хёнджин замер. Его плечи, до этого напряженные как струны, внезапно опустились, но взгляд не смягчился. Он посмотрел на зеркало Гезелла, понимая, что за ним его слушают те, кто будет решать их судьбу.       — Так и есть, — голос Хёнджина внезапно стал пугающе тихим и глубоким. — Мы нашли друг друга. Благодаря этому чертовому напарничеству, из-за которого вы нас сейчас судите.       Кан иронично приподнял бровь, на его губах промелькнула скептическая усмешка старого законника.       — Вот как? И что же это? Те самые «истинные» из детских сказок, о которых мечтают омеги в дешевых романах? Вы нашли свою судьбу под пулями снайперов?       Хёнджин посмотрел прямо в глаза комиссару. В этом взгляде не было стыда или тени сомнения. Только абсолютное, выжженное правдой знание.       — Наверно, так и есть и даже раньше, — просто ответил он. — Можете называть это сказкой, если вам так проще спать по ночам. Но если с головы этого омеги упадет хоть один волос, пока вы держите его в этой бетонной коробке... я превращу это место в пепел. И никакой протокол меня не остановит.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Хвана. Кан впервые за весь вечер почувствовал холод в позвоночнике. Он понял, что Хёнджин не угрожает — он констатирует факт.       — Ожидайте, Хван, — негромко сказал Кан, отводя взгляд. — Я поговорю с Феликсом. Если его показания совпадут с вашим... безумием, я попробую что-то сделать.       Хёнджин не шелохнулся, пока Кан не вышел. Только когда дверь за комиссаром закрылась, детектив с силой сжал кулаки, чувствуя, как внутри него всё кричит от желания проломить стену и забрать Феликса домой.

***

Сектор допросов №4. 06:10 утра.

      При упоминании Хёнджина Феликс на мгновение поднял голову. Его кожа в свете люминесцентных ламп казалась почти прозрачной, как тонкий фарфор, а глаза слишком яркими, лихорадочно блестящими на бледном лице. Он снова чувствовал, как при сильном стрессе его организм начинает лихорадить; без привычной химии блокаторов кровь словно превращалась в кипяток, заставляя сердце биться в горле.       — Удивительно, ведь Хёнджин не часто бывает вспыльчивым, — голос Феликса прозвучал тихо, но удивительно твердо. — Не судите его за это. Возможно, он просто... он слишком долго меня защищал.       — Он сказал, что вы «нашли друг друга». Что вы истинные, — Кан приподнял бровь, ожидая реакции.       Феликс горько усмехнулся, глядя на свои дрожащие пальцы.       — Наверно, это единственная правда, которая осталась в нашем отделе после того, что натворил Чон Уён.       — Расскажите мне о нём, — попросил Кан, включая диктофон. — Почему вы не доложили, когда поняли, что он работает на Тэёна?       Феликс сглотнул, чувствуя, как очередная волна жара накрывает его с головой. Он заговорил медленно, выбирая слова, которые жгли его изнутри. Это был не отчет аналитика. Это была исповедь.       — Уён не просто нарушил закон, комиссар. Он сделал нечто гораздо худшее. Он использовал нашу природу как оружие, — Феликс поднял взгляд, и Кан невольно отпрянул от той боли, что плескалась в этих ярких глазах. — Он втерся ко мне в доверие, пользуясь тем, что мы оба — омеги в мире альф. Он смотрел, как я принимаю блокаторы, как я разрушаю себя от страха, и всё это время отправлял отчеты Ли Тэёну. Для них мы были не людьми, а лабораторными крысами. — Феликс судорожно вздохнул, его пальцы впились в край стола так, что костяшки побелели. — Я видел списки в архивах Тэёна... там сотни таких, как я. Омеги, которых планомерно подсаживали на препараты, чтобы сделать их «удобными», «тихими», «контролируемыми». Уён был их идеальным продуктом. Вы хотите знать, почему мы это сделали? Почему пошли на такой риск и нарушили все ваши протоколы? — Он подался вперед, игнорируя вспышки боли в висках. — Потому что Уён сработал быстрее вас. Мы молниеносно стали предателями, после того, как узнали слишком много. И если за это нужно лишиться жетона — забирайте.       Кан молчал долго, глядя, как омега борется с наступающим приступом. Он видел, что Феликс на грани обморока, но его дух был крепче, чем у любого спецназовца, которого Кан допрашивал за свою карьеру.       — Сидите здесь, Ликс, — Кан выключил диктофон и поднялся. — Я пойду закончу с бумагами. Доктор скоро будет.       Комиссар Кан, задержавшись в дверях, бросил короткий взгляд на Феликса и, ничего не сказав, кивнул дежурному. Через десять минут в тесный бокс вошел человек в белом халате — штатный медик тюрьмы, доктор Пак. Он не стал садиться напротив, а сразу подошел к Феликсу, мягко коснувшись его шеи, чтобы проверить пульс и температуру.       — Лихорадит, — констатировал врач, нахмурившись. — Феликс, я должен задать тебе несколько вопросов для протокола обследования. Как давно ты на блокаторах?       Феликс с трудом сфокусировал взгляд. Жар внутри него становился густым, мешая соображать.       — Около... двенадцати, пятнадцати лет, — голос был едва слышным, — стал принимать после смерти матери. Пил сначала дешевые пустышки, уже позже перешел на дорогие и сильнодействующие, принимал их последние лет семь беспрерывно.       Доктор Пак замер, его рука на секунду дрогнула. Пятнадцать лет непрерывной химической обработки организма блокаторами — это был приговор для гормональной системы.       — Когда ты начал уменьшать дозировку? И когда был последний прием?       — Уменьшать начал пару недель назад, — Феликс судорожно вздохнул, сжимая кольцо на пальце. — А в начале недели... по вынужденным обстоятельствам мне пришлось резко прекратить прием. Совсем. Я знаю, что это опасно, доктор. Знаю про риск гормонального шока. Но у меня не было выбора.       — Резкий отказ после пятнадцати лет? — врач помрачнел, быстро делая записи в планшете. — Когда была последняя течка?       — Два месяца назад. Она была... слабой, на фоне подавления. В последний раз я наблюдался у врача месяц назад, когда подавал официальную заявку на постепенную отмену препарата.       Доктор Пак осторожно приподнял веко Феликса, проверяя реакцию зрачков, а затем прислушался к его участившемуся дыханию. Запах омеги, до этого скрытый за слоями антисептиков, начал робко, но настойчиво пробиваться в стерильный воздух комнаты.       Доктор Пак нахмурился, быстро делая пометки в планшете. Он еще раз коснулся горячего лба Феликса и сокрушенно покачал головой.       — Слушай меня внимательно, Феликс, — врач понизил голос, глядя ему прямо в глаза. — По беглому осмотру я вижу, что твой организм пошел вразнос. Резкий обрыв курса спровоцировал эффект «рикошета». Все те годы, что ты копил в себе природу, сейчас пытаются вырваться наружу разом. Я могу предположить, что в ближайшие пару дней, а может и сутки, у тебя начнется течка. Намного раньше срока. И она будет... тяжелой. Намного тяжелее, чем ты можешь себе представить.       Феликс прикрыл глаза. Горькая ирония... он так долго бежал от своей природы, что теперь она догнала его и собиралась сбить с ног прямо здесь, в холодной тюрьме временного содержания.       Феликс судорожно вздохнул, его пальцы впились в край стола.       — Я... я понимаю. Доктор, пожалуйста, просто скажите комиссару, чтобы нас отпустили. Я должен быть дома, когда накроет.       В этот момент в кармане доктора Пака задрожал телефон. Он вытащил аппарат и взглянул на экран — «Комиссар Кан». Феликс невольно перевел взгляд на зеркало Гезелла. Он знал, что Кан стоит там, по ту сторону стекла, наблюдая за каждым его вздохом и анализируя каждую каплю пота на его виске.       Доктор Пак поднес телефон к уху.       — Да, комиссар. Я как раз провожу осмотр.       — Я слышал его прогноз, Пак, — голос Кана из динамика звучал сухо и гулко. — Но я не могу выпустить их сейчас. Протокол безопасности после инцидента в атриуме требует полной фиксации показаний. Прокурор еще не подписал приказ о снятии подозрений. Им нужно остаться здесь еще минимум на три часа.       Доктор Пак бросил короткий взгляд на Феликса, который, кажется, понял всё без слов по выражению лица врача.       — Комиссар, это опасно. Он может просто отключиться от болевого шока или гипертермии. У него начинается биологический кризис.       — Сделайте что-нибудь, — отрезал Кан. — Купируйте симптомы. Дайте ему время закончить процедуру, чтобы завтра их имена были чисты. Это в его же интересах.       Раздались короткие гудки. Доктор Пак тяжело вздохнул, убирая телефон, и обернулся к двери.       — Доён! Живо неси сюда экстренную аптечку и ампулу «Блока-Р3».       Через минуту в комнату вошел молодой медбрат. Доктор Пак быстро подготовил шприц, выбивая пузырек воздуха щелчками пальцев по корпусу шприца.       — Это специальный состав, Феликс, — тихо объяснил врач, протирая сгиб локтя омеги спиртовой салфеткой. — Это не тот блокатор, который ты пил годами. Это экстренный коктейль. Он немного притупит рецепторы и отодвинет начало течки на несколько часов. Тебе станет чуть легче дышать, жар уйдет на задний план. Это даст тебе фору, чтобы закончить допрос и доехать до кровати.       Феликс почувствовал холод иглы. Ледяная жидкость поползла по вене, заставляя кожу покрыться мурашками, и почти сразу звон в ушах начал стихать, а раскаленный обруч, сжимавший голову, немного ослаб.       — Спасибо, — выдохнул Феликс, откидываясь на спинку стула. Его веки отяжелели.       — Это временная мера, Ли, — доктор Пак убрал инструменты в кейс и посмотрел на зеркало Гезелла, обращаясь скорее к Кану, чем к Феликсу. — Как только действие укола закончится, природа возьмет свое с двойной силой. Будь готов.       Врач и медбрат вышли, оставив Феликса одного в стерильной тишине бокса. Он сидел, глядя на свои руки, и чувствовал странное, искусственное онемение во всем теле. Он знал, что Хёнджин где-то рядом, за такими же стенами, и это была единственная мысль, которая помогала ему держаться.       Тишина в секторе допросов стала почти осязаемой. Действие экстренного укола погрузило Феликса в вязкое, тяжелое забытье. Он дремал прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки. В этом полусне не было покоя, только серые вспышки прошедшей ночи и фантомный запах озона.       Скрип тяжелой двери заставил его вздрогнуть. Феликс поднял голову, щурясь от яркого света. В дверях стоял комиссар Кан. Его пиджак был расстегнут, а в руках он держал пластиковый зип-пакет с личными вещами Феликса и поверх него — знакомый серебристый жетон.       — Всё кончено, Ликс. Прокурор подписал акты реабилитации десять минут назад. — Кан подошел к столу и выложил вещи. Металл жетона глухо звякнул о поверхность. — Вы свободны. Официально — вы действующие сотрудники центрального Управления и отдела биологических срывов. Капитан Ли восстановлен в должности начальника отдела, младший детектив Хван... ну, Хван остается Хваном. Его жетон я уже отдал.       Феликс медленно протянул руку и коснулся прохладного металла жетона. Это казалось нереальным. После всего хаоса, после падения Уёна, их просто возвращали в строй.       — Идите, — Кан кивнул на дверь. — Вас там уже заждались.       Феликс поднялся. Ноги были ватными, а голова непривычно легкой из-за препарата. Пошатываясь и слегка задевая плечом дверной косяк, он вышел в длинный коридор сектора допросов.       В ту же секунду из третьего бокса буквально вылетел Хёнджин. Его вид был диким: растрепанные волосы, порванная на плече рубашка, горящий взгляд. Одновременно с ним из второго сектора вышел Минхо. Капитан выглядел так, будто просто вышел с затянувшегося совещания — он медленно разминал свое не раненое плечо широкими вращающими движениями, на лице блуждала привычная холодная полуулыбка, но глаза выдавали облегчение.       Хёнджин не дал Феликсу сделать и трех шагов. Он преодолел расстояние между ними одним прыжком и сгреб омегу в охапку.       Объятия были настолько сильными, что у Феликса перехватило дыхание. Хёнджин вцепился в него мертвой хваткой, сжимая так, что еще чуть-чуть и позвонки начали бы хрустеть. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Феликса.       — Живой... — сорванным шепотом выдохнул Хёнджин, еще сильнее сдавливая его ребра. — Черт возьми, Ликс, я думал, я эту дверь зубами выгрызу.       Феликс обмяк в его руках, позволяя альфе держать весь свой вес. Он уткнулся лбом в твердое плечо Хёнджина, чувствуя, как внутри наконец-то что-то обрывается. Страх уходил, оставляя место только этой сокрушительной близости.       Минхо подошел к ним, остановившись в паре шагов. Он обвел их взглядом, затем посмотрел на свой жетон в руке и спрятал его в карман.       — Довольно лирики, парни, — негромко сказал он, хотя в его голосе слышалась непривычная теплота. — Хван, увози его. Я прикрою тылы в Управлении и разберусь с прессой.       Хёнджин чуть ослабил хватку, но так и не выпустил Феликса из рук, поддерживая его за талию.       — Спасибо, Капитан, — коротко бросил Хёнджин, кивнув Минхо.       Прежде чем покинуть здание, Феликс внезапно остановился. Его взгляд замер на указателе «Блок временного содержания». Внутри него, вопреки усталости и действию препарата, жгло одно незаконченное дело.       — Мне нужно его увидеть, — тихо, но твердо сказал Феликс. Хёнджин нахмурился, его пальцы на талии омеги сжались сильнее:       — Зачем? Ликс, тебе нужно лечь. Этот урод не стоит ни минуты твоего времени.       — Я должен поставить точку, Джинни. Иначе он всё еще будет жить в моей голове.       Блок содержания встретил их гулким эхом и прохладой. Ли Тэён сидел в камере за бронированным стеклом. Он выглядел тенью прежнего себя: дорогой костюм сменила серая роба, а руки до локтей были плотно забинтованы после той самой попытки самоубийства, которой он пытался избежать правосудия или просто привлечь внимания.       Когда Феликс подошел к стеклу, Тэён медленно поднял голову. В его глазах всё еще мерцал ледяной интеллект, но в нем больше не было триумфа.       — Списки в эфире, Тэён, — произнес Феликс, и его голос в микрофоне связи прозвучал как приговор. — Пак Чимин жив. А Уёна больше нет. Он выбрал прыжок с крыши вместо того, чтобы продолжать твою игру. Всё кончено. Совсем.       Тэён долго молчал, разглядывая Феликса, а затем его губы искривились в слабой, почти грустной усмешке. Он медленно поднял свои забинтованные руки, словно сдаваясь.       — И почему я связываюсь вечно с вами, омегами? Уён всегда был слишком эмоциональным для этой работы, — прохрипел он. — Но ты... посмотри на себя, Ликс. Ты пришел сюда победителем, но от тебя пахнет поражением. — Тэён подался вперед, вплотную к стеклу, и шумно втянул воздух носом, расширяя зрачки. — Я чувствую это, — прошептал он с едкой, сальной ухмылкой. — Твои блокаторы сдохли, не так ли? Ты сейчас пахнешь как созревший плод, который вот-вот лопнет. Сладкий, лихорадочный... запах течки, которую ты так долго прятал. Твой альфа рядом уже едва держится, я прав?       Хёнджин мгновенно шагнул вперед, закрывая Феликса собой. В тишине блока отчетливо послышался сухой, угрожающий хруст его костяшек.       — Еще одно слово, Тэён, и я найду способ пробраться по ту сторону стекла раньше, чем прибежит охрана, — прорычал Хёнджин, и его аура альфы заполнила коридор, подавляя всё вокруг. — Ты подохнешь в этой камере, зная, что всё, что ты строил, рассыпалось в прах.       Тэён лишь рассмеялся сухим, надтреснутым смехом, который разошелся по камере пугающим эхом.       — Угрожай сколько хочешь, Хван. Но природа возьмет своё. Скоро он превратится в скулящее существо, и ты поймешь, что я был единственным, кто давал ему шанс остаться человеком, а не животным...       — Уходим, — Феликс коснулся предплечья Хёнджина, чувствуя, как мышцы альфы напряжены до предела. — Джинни, не надо. Мы только что получили жетоны обратно. Он того не стоит. Он уже мертв, просто еще не понял этого.       Феликс в последний раз посмотрел на Тэёна без страха, только с глубоким, холодным презрением. Развернувшись, он направился к выходу. Хёнджин еще секунду сверлил Тэёна взглядом, обещающим скорую расправу, но затем подчинился мягкому давлению руки Феликса.       Когда они вышли в главный холл, на Феликса навалилась тяжесть. Укол начал медленно сдавать позиции.       — Ты как? — Хёнджин подхватил его под локоть, когда Феликс слегка покачнулся.       — Теперь всё, — выдохнул Феликс, прислоняясь к плечу Хёнджина. — Пожалуйста, отвези меня домой. Я больше не хочу чувствовать этот запах тюрьмы.       Хёнджин не стал дожидаться, пока Феликс упадет, он просто подхватил его под бедра и спину, практически неся на руках, как самое хрупкое сокровище в этом прогнившем здании. Никто из дежурных не решился встать у них на пути. Даже те, кто считал их предателями час назад, теперь молча расступались, провожая взглядами тех, кто совершил невозможное.       Как только автоматические двери выпустили их на утренний воздух, действие препарата словно начало угасать еще быстрее. Ветер больше не приносил облегчения, он казался ледяным и колючим, контрастируя с тем жаром, который начал вновь закипать в венах Феликса.       — Еще немного, Ликс... Потерпи, — прошептал Хёнджин, ускоряя шаг в сторону парковки.              Феликс не отвечал. Его пальцы судорожно вцепились в рубашку Хёнджина, а голова бессильно откинулась на плечо альфы. Он чувствовал, как внутри лопаются последние сдерживающие плотины. Тело пробила такая мощная дрожь, что Хёнджин на секунду прижал его к себе сильнее, боясь уронить. Феликс до крови закусил губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон — предвестник того гормонального хаоса, который доктор назвал «рикошетом».       — Всё будет хорошо... Слышишь? Всё будет хорошо, — бормотал Хёнджин, и его голос дрожал.       Он повторял это как мантру, но в этом не было уверенности. Альфа словно успокаивал не Феликса, а самого себя, подавляя собственные инстинкты, которые уже начали сходить с ума от густеющего запаха омеги, оседающего у альфы на языке. Хенджин не чувствовал этот дурманящий разум запах, но его тело все равно реагировало на рядом текущего омегу.       Хёнджин дотащил его до флаера и, одной рукой открыв дверь вверх, осторожно опустил Феликса на пассажирское сиденье.       — Джинни... — Феликс разлепил веки. На его губе алела капля крови, а глаза застилал туман. — Оно... начинается.       — Знаю. Я рядом, — Хёнджин быстро застегнул на нем ремень безопасности и коснулся его щеки, кожа была обжигающей.       Он запрыгнул на водительское место, и мотор взревел, разрывая тишину спящей утренней парковки. Хёнджин взмыл вверх, вклиниваясь в воздушную трассу, лихачил, игнорируя светофоры и правила. Одной рукой он сжимал руль, а другой намертво вцепился в ладонь Феликса. Омега на соседнем сиденье тихо всхлипывал, сворачиваясь клубком и пряча лицо в воротнике рубашки Хвана, пропитанной запахом альфы — единственным лекарством, которое теперь могло ему помочь.       Флаер Феликса практически бесшумно разрезал плотный утренний туман на высоте нескольких десятков метров. Город внизу только начинал окрашиваться в холодные предрассветные тона, но внутри кабины атмосфера была раскалена до предела. Омега целиком переключился на единственный источник стабильности в его рушащемся мире — на Хёнджина.       — Джинни... — выдохнул он, и это имя прозвучало надломленно.       В в салоне было невыносимо тесно. Замкнутое пространство флаера превратилось в ловушку, где запах течки Феликса — густой, сладкий, с отчетливой ноткой лихорадочной соли, вытеснил весь кислород.       Феликс больше не сидел в своем кресле. Он перебрался на центральную консоль, практически нависая над Хёнджином. Его поведение изменилось пугающе резко: от былой скованности не осталось и следа. Он стал ведомым, чувствительным и совершенно неуправляемым.       — Джинни... ну же... — Феликс прижался горячим лбом к виску Хёнджина, ослепляя его своими растрепанными волосами.       Его ладонь, обжигающая, как в бреду, пробралась к рваной рубашке альфы, сминая тонкую ткань. Феликс искал тепла, искал запах, который мог бы заглушить ту боль, что вспарывала его изнутри после пятнадцати лет подавления.       — Ликс, сядь! Сядь, мать твою, я не вижу неба! — Хёнджин мягко, но настойчиво шикнул на него, пытаясь плечом отодвинуть омегу от руля. — Возьми себя в руки! Еще три минуты!       — Мне плохо... — всхлипнул Феликс, и этот звук, полный первобытного отчаяния, ударил Хёнджина сильнее любой пули.       Омега не слушал. Он уже не слышал слов, только вибрацию голоса своего альфы. Феликс прикусил мочку уха Хёнджина, одновременно с этим опаляя его шею неровным, прерывистым дыханием. Его пальцы судорожно впились в плечо Хвана, мешая тому маневрировать между высотками.       — Феликс, прекрати! — Хёнджин рыкнул, и в его голосе прорезались властные нотки альфы, но даже это не помогло.       Он знал, что требовать от Феликса «взять себя в руки» сейчас — это всё равно что просить раненого зверя не истекать кровью. Хёнджин пытался вразумить саму природу. Он видел, что истинный Феликс — аналитик, напарник, начальник, любимый в конце концов, сейчас был погребен под лавиной гормонального «рикошета». Перед ним было существо, состоящее из чистой боли и потребности.       — Хватит... Ликс, пожалуйста, — уже тише попросил Хёнджин, чувствуя, как его собственные инстинкты начинают застилать разум багровой пеленой. — Я сейчас нас разобью...       Он перехватил запястье Феликса, с силой прижимая его руку к колену, чтобы тот перестал дергать рычаги управления. Флаер опасно накренился, когда Хёнджин заложил крутой вираж к посадочной площадке жк. Его сердце колотилось так, что удары отдавались в зубах.       — Потерпи, малыш... Еще немного.       Хёнджин вдавил рычаг снижения, и флаер камнем шел вниз, к элитной парковке. Он чувствовал, как его собственное самообладание рассыпается в прах от каждого скулящего звука, который издавал Феликс, уткнувшись ему в плечо.