Записи учёного...

Иногда я думаю, что рефлексия — это болезнь умных людей. Или, по крайней мере, тех, кто слишком долго живёт с собой наедине. Ты начинаешь разбирать собственные реакции, эмоции, импульсы, будто это механизм часов: вот здесь шестерёнка раздражения, тут пружина гордости, а вот маленький, почти незаметный винтик — страх. И чем дольше смотришь, тем труднее притворяться, что всё работает идеально. Я умею анализировать. Великолепно умею. Превосходно. До омерзения точно. И именно поэтому я сейчас пишу это, вместо того чтобы, как обычно, отмахнуться шуткой или очередной язвительной репликой. Проблема в Лололошке. (короткая пауза, перо зависает) Нет, не проблема. Изменение. Сдвиг. Ошибка в системе, которую я почему-то не спешу исправлять. Раньше он был тишиной. Чистым фоном. Молчаливый, спокойный, ровный, как идеально выведенная линия на чертеже. Он смотрел — и молчал. Думал — и молчал. Существовал — и, чёрт возьми, всё равно молчал. Его тишина была… стабильной. Удобной. Контролируемой. А теперь он говорит. (слово дописано медленнее остальных) Не много. Не бесконечно, как я. Но достаточно. Достаточно, чтобы это бросалось в глаза. Достаточно, чтобы иногда перебивать меня. Достаточно, чтобы отвечать… колко. Метко. Без повышения голоса, без эмоций — но так, что фраза врезается, как игла под ноготь. Меня это бесит. Естественно, бесит. Я привык быть единственным источником шума в комнате. Но вот странность: иногда… (многоточие тянется чуть дольше) мне нравится, когда он меня затыкает. Когда я разгоняюсь, размахиваю руками, строю очередную блестящую словесную конструкцию — и вдруг спокойный, ровный голос, без нажима, без театра: — Джон. Хватит. И всё. Мир встаёт на паузу. Я ловлю себя на том, что замолкаю не потому что обязан. А потому что… хочу услышать, что он скажет дальше. Его голос изменился. Раньше он звучал нейтрально. Почти безлико. Как будто говорил не человек, а сама функция речи. Сейчас — живо. Глубже. Чище. В нём появилось что-то тёплое, но не мягкое — скорее устойчивое, уверенное. Как низкая нота, на которой держится мелодия. Я замечаю, как он делает вдох перед фразой. Как слегка меняется тембр, когда он раздражён. Как уголки его губ почти незаметно приподнимаются, когда он отвечает мне особенно метко. Я замечаю всё. (короткий уверенный штрих) Слишком многое. Его глаза — всё те же чёрные, невозможные, как провалы в космосе. Но теперь в них чаще появляется движение. Реакция. Огонёк. Он больше не просто смотрит — он отвечает взглядом. Его мимика раньше была статуей. Теперь — трещины в мраморе. Маленькие, редкие, но такие выразительные, что я запоминаю их наизусть. И я, великий, неповторимый, идеальный Джон Дейви Харрис, фиксирую это в дневнике, как школьник, который впервые понял, что кто-то другой существует не только как фон для его монолога. Отвратительно. Восхитительно. Опасно. Если он продолжит говорить — я, кажется, не захочу, чтобы он снова замолчал. (последняя строка написана медленно, как будто закрывать запись не хочется)​