Вперёд

      — Подожди пока тут, — сказал Максим, когда мы зашли в небольшой отель, где планировали остановиться на пару дней. — Я пойду спрошу, есть ли для нас свободная комната.       Я кивнула и села на невысокий диванчик, который стоял здесь же, между входом и стойкой регистрации. Передо мной лежали две наши небольшие сумки с вещами. Мне не хотелось брать ничего с собой из Мэндерли, даже те мелочи, которые пережили огонь. Максим очень удивился, когда увидел, что я почти ничего не взяла с собой, — но это удивление очень быстро сменилось пониманием.       «Правильно, — сказал он даже слишком решительно, пока укладывал вещи в машину. — Много с собой везти неудобно, а если что-то понадобится, мы всегда найдём, где купить. Надо будет уделить этому время, когда будем в Лондоне».       Возможно, я бы сделала исключение для книг по живописи, которые подарила Беатрис, но они сгорели, наверное, одними из первых. Наверное, и к лучшему. Они, Мэндерли, страшное платье для маскарада… Не было ничего из этого, это всё осталось позади, к этому не стоило возвращаться. Мы перевернули страницу, началась новая история, не было смысла оборачиваться.       Где-то сбоку зазвенела посуда. Я повернулась и увидела: в ресторан постепенно сплывались люди. Через открытые двери я видела сервированные столики и тех ранних посетителей, которые уже успели занять места. Пришло время ланча. Глядя на белые скатерти и небольшие вазочки с сухими цветами, я кое-что вспомнила. Руки сами собой потянулись к сумке и вытянули оттуда небольшой блокнот и карандаш.       Было что-то символичное в том, что новая страница была так похожа на первую — и вместе с тем совсем другая. Тоже отель, тоже ресторан — только вместо солнечного Монте-Карло туманный городок в Англии и никакой миссис ван Хоппер, ни здоровой и надоедливой рядом, ни больной где-то в номерах наверху. Мне почему-то очень захотелось смеяться, впервые за последние дни. Карандаш быстро забегал по бумаге.       Пустые столики рано-рано, ещё до того, как люди начнут собираться к завтраку, вырисовывались так, словно сейчас были передо мной. На один, тот, за которым медленно проходили долгие дни в компании миссис ван Хоппер, легла опрокинутая ваза, несколько штришков показали разлитую воду. Вот тут она уже частично вытерта, рядом лежит салфетка, но больше никто ничего не трогает и не тронет. Зачем, если за соседним столиком так спокойно, словно те, кто там сидит, не только вчера встретились, словно знали друг друга всё жизнь? Этот столик с опрокинутой вазой теряет своё значение, к нему уже не придут, ни сегодня, ни в следующие три недели. После, да, после будет кто-то другой, но пока что — он не нужен. Тем фигурам, которые сидят рядом, которые разговаривают за завтраком без намёка на смущение и улыбаются так по-разному молодо, не нужен.       — Придётся немного подождать. — Я подняла голову только тогда, когда ко мне подошёл Максим. Он казался немного раздражённым, но я почему-то знала, что это совсем не плохое раздражение, только то, которое ощущается, когда какая-нибудь мелочь меняет план, но недостаточно, чтобы испортить настроение на весь день. — У них есть свободная комната, но из него выселились только сегодня утром, поэтому нас заселить могут только вечером.       — Ничего, нам некуда спешить. — Я пожала плечами, глядя на него снизу. Максим посмотрел на меня, немного приподняв брови. — Мы можем оставить вещи в машине и пока что пройтись по городу. Помнишь, на подъезде сюда мы переезжали реку? Думаю, если пройти немного вдоль неё, мы найдём какой-нибудь красивый уголок.       — Сколько у тебя энтузиазма. — Он снисходительно улыбнулся, и тут его взгляд упал на мой блокнот. — Что ты делаешь?       — А? — Я растеряно моргнула и только потом вспомнила, что действительно что-то делала. Это было так естественно, что я даже не придала значения тому, что рисовала. Впервые с того момента, как переступила порог Мэндерли. — А, я так… — Я вдруг снова почувствовала себя совсем неуклюжей, не знала, ни куда деть руки, ни как держать карандаш, ни что говорить. Наконец я просто протянула блокнот Максиму. — На меня напали воспоминания.       Он заинтересованно взял блокнот и медленно сел на подлокотник дивана рядом со мной. Я не отводила взгляда от его лица, пытаясь уловить каждую эмоцию с каким-то тревожным, совсем детским предчувствием — так показываешь свои первые рисунки родителям или учителям и не знаешь, хочешь или нет увидеть реакцию.       Максим сначала, кажется, даже не понял, что пытаются изобразить эти быстрые, на весу сделанные линии. Но скоро я увидела, как в его глазах разливается понимание. Он очаровано провёл рукой по странице — едва касаясь, так, чтобы карандаш не размазался, но чтобы можно было проследить кончиками пальцев две совсем маленькие, почти неразличимые фигуры за завтраком. Его губы дрогнули в улыбке.       — Вот же… У тебя память однозначно лучше, чем у меня. — Максим немного отклонился и протянул блокнот мне. — Очень ми…       — Нет! — я прервала его, неосознанно закрывая уши и порывистым движением случайно отпихивая блокнот локтем. Совсем как ребёнок, совсем не по-взрослому — а я так надеялась, что за это время повзрослела. — Не говори «мило», не говори! Что угодно, но не «мило»!       — Почему? — услышала я над ухом его настороженный голос. Краем глаза я заметила, как он сильнее стиснул блокнот, который едва не выпал из его рук. Я поджала губы.       — Все всегда говорят, что рисование — мило. Как будто это несерьёзно, как будто это так — поводить карандашом по бумаге, когда делать больше нечего. — Я отняла руки от головы и обхватила себя за плечи. В груди поднялось что-то похожее на обиду, то, что пряталось внутри с первого дня в высоком свете, которому я никогда не подходила. — Я имею в виду… Да, может, это не так благородно как охота, или яхты, или гольф, или что бы там ни было. Но мне нравится. И я отношусь к этому серьёзно. Это не хуже за всё то, чем привыкли заниматься вы: ты, Беатрис…       Я оборвала сама себя, чтобы не назвать имя Ребекки. На Максима я не смотрела. Мне почему-то казалось, что если посмотрю — точно расплачусь, как девочка. Вот так просто, без причины, без нормального повода даже. Пока я не смотрела, держаться получалось. Максим громко вздохнул.       — Ты же моя дурочка. — Он свободной рукой притянул меня к себе и положил подбородок мне на голову. — Я собирался сказать «миниатюрно», но зачем же меня дослушивать, правда? — это прозвучало как упрёк, но вместе с тем так нежно, как будто с улыбкой, что мне совсем не хотелось обижаться. Даже если про «миниатюрно» он только сейчас придумал. Максим коротко поцеловал меня в макушку и отклонился. — Мне нравится это твоё занятие. — Он осторожно положил закрытый блокнот мне в руку и сжал пальцы поверх моих на обложке. — В нём куда больше души и искренности, чем в охоте и гольфе. И он точно лучше любых яхт.       Последние слова он сказал с такой интонацией, что мне очень захотелось рассмеяться. Я ткнулась носом в его плечо, пряча усмешку, но плечи всё равно немного вздрогнули.       — Знаешь что, — после небольшой паузы начал Максим и подскочил на ноги, не отпуская моей руки. — Тут недалеко был магазин с канцелярией. Я думаю, мы ничего не потеряем, если перед тем как пойти исследовать реку купим тебе хорошей бумаги, или карандашей, или что тебе захочется. Отличному занятию нужны отличные материалы, правда?       Теперь я засмеялась уже открыто и быстро закивала. Мне наконец чего-то правда захотелось, и отказываться было бы всё равно, что делать шаг назад. Назад теперь, когда всё наконец встало на свои места, не хотелось. Только вперёд — и не оглядываться.