Запретный элемент

Антон мчался к дворцу спорта  чувствуя, как ледяные колючки ветра впиваются в горящие щёки. Он жил в общежитии через дорогу, в двухстах метрах максимум, но умудрялся опаздывать почти всегда. Время в его голове текло по как-то по другому. В наушниках хрипела Земфира. Кудрявые непослушные волосы Антона, подпрыгивали в такт бегу, словно живое воплощение его внутреннего хаоса. Он влетел в знакомое, пропахшее хлоркой здание, проскочил мимо вахтёрши Марии Ивановны, которая лишь покачала головой, и рванул в раздевалку. Там было пусто и тихо, если не считать навязчивого гула вентиляции. Тишина звенела в ушах громче любой музыки. Все, абсолютно все — Маша, Серёга, даже вечно копающаяся Лена — уже были на льду. Его раздевалка — шкафчик номер 14 — зияла открытой дверцей, будто упрёк. Он скинул куртку, джинсы, натянул тренировочные лосины и тонкий свитер, пальцы дрожали, путая шнурки коньков. «Быстрее, быстрее, быстрее», — стучало в висках. С последним усилием он затянул шнурок, схватил чехлы и выскочил к арене. Резкий переход из тишины в гулкое, наполненное эхом пространство ледовой арены всегда действовал на него как удар. Холодный воздух обжёг лёгкие. И первый, кого он увидел, был Он. Арсений Попов. Его тренер. Стоял, откинувшись на деревянный бортик, в своей неизменной чёрной тренировочной форме, подчёркивавшей худощавую, жилистую фигуру. Он небрежно держал бутылку с водой, глоток был медленным, оценивающим. Его взгляд, холодный и острый, как конёк, скользнул по Антону с ног до головы, впиваясь в каждую деталь: взъерошенные волосы, запыхавшееся лицо, не до конца зашнурованный ботинок. — Антон! — Голос Попова не был криком. Он был ровным, металлическим, и от этого пробирал до мурашек. Он резал гул арены, как стеклорез. — Как всегда опаздываешь? Ты чем таким интересным занимаешься, что каждый раз опаздываешь? Антон замер на месте, чувствуя, как жар злости заливает его с головы до ног. Где-то на заднем плане мелькали фигуры других фигуристов, отрабатывающих дорожки шаговые В голове тут же вспыхнула резкая волна съязвить. Язык сам приготовил отточенные, колючие фразы. «Я дрочил, Арсений Сергеевич, извините, не рассчитал время». Или: «С девушкой был, знаете ли, дела». Что-то, что могло бы хоть на секунду сбить с тренера этот маскулинный, непробиваемый лёд, заставить его сморгнуть, показать хоть тень человеческой реакции, даже если это будет гнев. Но рот не послушался мозга. Горло сжалось. Под этим тяжёлым, ожидающим взглядом вся бравада испарилась, оставив после себя лишь знакомую, унизительную слабость. Голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тихо, глухо, почти шёпотом, который, однако, был отлично слышен в этой ледяной тишине: — Простите. Одно слово. Маленькое, сломленное. Оно повисло в воздухе между ними. Арсений Попов не двинулся. Он сделал ещё один медленный глоток воды, никогда не отводя глаз от Антона. Казалось, он изучает не просто опоздавшего ученика, а интересный, но досадный экземпляр. — Иди на разминку, — наконец произнёс он. — И если ещё раз опоздаешь — получишь дополнительное ОФП. Понял? — Понял, — кивнул Антон, избегая прямого взгляда. Он прокрался к дальнему краю площадки, подальше от всевидящего ока тренера, и начал механическую, заученную разминку. Наклоны, выпады, вращения. Мускулы разогревались, а мысли бешено кружились. «Ой, ой, напугал меня, — язвительно думал он, растягивая подколенные сухожилия. — Дополнительное ОФП. Да и вообще, слушать его! Возомнил себя Богом на льду. «Попов-звезда», — с внутренним фальцетом передразнил он.— Сам катался, как деревянный, теперь из нас гениев делает. Террорист, а не тренер». Он украдкой взглянул на того, о ком думал. Арсений отошёл от бортика и теперь наблюдал за Машей, отрабатывающей вращение. Его движения были точными. Он что-то говорил ей спокойно, без той ледяной ярости, которую обрушивал на Антона Лёд встретил Антона привычным пронизывающим холодом, но после взгляда тренера этот холод казался почти тёплым, домашним. Антон оттолкнулся, сделав несколько широких скользящих шагов, вживаясь в ритм, пытаясь прогнать из головы и жгучий стыд, и этот надтреснутый, тихий голос, сказавший «простите». Он ненавидел этот голос в себе. Ненавидел слабость. Сначала он просто катался, набирая скорость, чувствуя, как ветерок свистит в ушах, пытаясь восстановить ощущение контроля. Потом пошёл на простые прыжки — двойной тулуп, двойной сальхов. Механика тела, заученная до автоматизма. Его мысли уже уплывали прочь от арены, в мир, где он был главным. Вчерашняя партия в «Мафию» в общаге, где он всех обвёл вокруг пальца. Планы на вечер — точно найдётся кто-нибудь, с кем можно сгонять в бильярдную или на квартиру. И девчонки… Настя с экономического, кажется, на него заглядывалась. Надо будет написать. — Антон, ногу выше! — Голос, как удар хлыста, разрезал его грёзы. Резкий, металлический, без тени сомнения. — Ты что, бабка, что не можешь выше девяносто градусо  поднять? Что за каракатица, а не выезд! Антон, завершая неуклюжее вращение, поймал взгляд Арсения. Тренер стоял у бортика, скрестив руки на груди. Его лицо было каменной маской презрения. Ни злости, даже не раздражения — просто холодная, безличная констатация брака, как будто он проверял не живого человека, а неисправный механизм. Внутри Антона что-то ёкнуло и тут же взорвалось волной ядовитого, подросткового гнева. Он не сказал ничего вслух, лишь громко, демонстративно хмыкнул, отводя глаза, и с силой оттолкнулся ото льда, делая вид, что сосредоточен на следующем элементе. А в голове закипал внутренний монолог, горячий и нецензурный: «Да какого хрена он орёт? Заебал уже, блин. «Бабка»... Сам-то бабка в чёрном трико. Стоит, важничает, будто небось тут бог лёдника. Засранцем возомнил. Говна кусок холодного. Быстрее бы уже эта пытка закончилась...» Он подошёл к тройному лутцу, но мысленно был уже далеко. Вспоминал, как смеялись ребята вчера над его шуткой. Как Настя улыбалась. Какой крутой трек он вчера залил в свой плейлист. Его тело двигалось на автопилоте. Нога на выезде действительно была вялой, едва ли на семьдесят градусов. Прыжок получился закрученным, невысотным, приземление — на две ноги, с проездом. Полнейшая халтура. Арсений не кричал больше. Он просто смотрел. Этот взгляд, тяжёлый и оценивающий, был хуже любой ругани. Антон чувствовал его взгляд на себе, но он решил игнорировать. «Вот закончу, — думал он, делая каскад из двух простых прыжков с откровенно недокрутом, — и сразу к Серёге. Карты, музыка, чилла. Может, и Настю позвать. А этот пусть себе орёт. Ишь, тренер...» Он представил, как после тренировки сбрасывает коньки, натягивает толстовку и выходит на улицу, где нет этого вечного гула льда и ледяного взгляда Попова. Где он свободен. Где он не «Антон, который вечно опаздывает и ногу не дотягивает», а просто Антон, свой парень, душа компании, которому всё по плечу Эта мысль была такой сладкой, такой желанной, что он совсем перестал следить за техникой. Его скольжение стало небрежным, шаги в дорожке — смазанными. Он отрабатывал движения телом, но духом отсутствовал полностью, паря где-то над крышей спорткомплекса, в мире, где не было и намёка на чёрную фигуру у бортика и на пронзительный холод, который исходил не ото льда под коньками, а от человека, который этот лёд для него олицетворял. Он даже не пытался сделать что-то хорошо. Он просто отбывал номер, мысленно считая минуты до конца тренировки. Свисток Арсения, резкий и пронзительный, наконец разрезал ледяной воздух. Антон почувствовал, как всё его тело разом обмякло от облегчения. Испытание закончилось. Он чуть ли не катился к выходу с площадки, но тут же последовала следующая команда, брошенная в пространство тем же ледяным голосом: — Все ко мне. Быстро. Фигуристы, покорные и уставшие, собрались у бортика, образуя полукруг. Антон встал с краю, стараясь не привлекать внимания, уткнувшись взглядом в сверкающий, исчерченный лезвиями лёд у своих ног. Арсений Попов стоял перед ними, как суровый монумент. Он не повышал голоса. Но каждое его слово падало, как отточенная льдинка, оставляя после себя холодный ожог. — Маша, — начал он, его взгляд скользнул по девушке. — Дорожка, этоо не прогулка по парку с мороженым. Нужно чувствовать. Переделать. Завтра буду смотреть отдельно. Маша, покраснев, кивнула, сжав губы. — Сергей, — Арсений перевёл взгляд на рослого парня. — Ты сегодня работал ужасно. Ноги — ватные, прыжок — без опоры. Руки как сосиски на развес. Безволие. С завтрашнего дня — дополнительная работа со жгутами. Сергей лишь мотнул головой, избегая глаз тренера. — Лена, — голос Попова стал ещё тише, отчего стало только страшнее. — Ты знаешь, что такое танец? Танец — это история. Когда я смотрю на тебя, я вижу бревно, которое случайно оказалось на льду. Не смеши. С завтрашнего дня — три часа хореографии в день. Без обсуждений. Он прошёлся взглядом по остальным, выдав каждому короткую, точную и безжалостную рецензию: «недокрут», «вялая спина», «нет экспрессии», «работаешь вполсилы». Каждое замечание было как укол тонкой иглой — не смертельно, но унизительно и очень больно. Антон ждал своей очереди, внутренне сжимаясь. Он уже готовился к очередной порции унижения. Его мозг лихорадочно перебирал возможные варианты оскорблений И вот, наконец, Арсений закончил. Он обвёл последним холодным взглядом притихшую группу. Его глаза прошли мимо Антона, не задержавшись ни на секунду. Казалось, он просто не заметил его присутствия. — Всё, — отрубил он. — Все на завтрак. Завтра в шесть утра, без опозданий. И развернувшись, чётким, быстрым шагом ушёл в сторону тренерской, не оглядываясь. Стук его ботинок по бетонному полу постепенно затих. Антон замер. В ушах стояла тишина, густая и необъяснимая. Вокруг него ребята начали медленно расходиться, перешёптываясь, вздыхая с облегчением, что отделались малым. А он стоял, чувствуя странную, свинцовую пустоту в груди. «Чего? — пронеслось в голове. — И… всё?» Вроде бы хорошо. Он избежал разноса. Не стал посмешищем на глазах у всех, как Лена или Сергей. Должен бы радоваться, ликовать внутренне. Но вместо этого поднималась какая-то едкая, обидная сумятица. «Какого хрена? — думал он, уже машинально плетясь за всеми в раздевалку. — Почему про всех сказал, а про меня — ни слова?» Он швырнул коньки в чехлы, с силой дергая за шнурки. «Неужели так плохо катался, что даже ругать не захотел? — Щемящая, неприятная мысль. — Типа, с этим уже ничего не сделать, пусть себе болтается?» «Или… он меня вообще не заметил? — Другая мысль, ещё более обидная. — Я для него настолько пустое место, что даже критиковать не стоит времени?» В раздевалке было шумно. Все делились впечатлениями, стенали по поводу завтрашних допов, смеялись нервным смехом над острыми формулировками Попова. Антон молча натягивал джинсы, не слушая разговоров. Его первоначальный гнев куда-то испарился, оставив после себя неприятный осадок недоумения и какой-то детской, нелепой обиды. Он хотел протестовать, бунтовать, злиться — а его проигнорировали. Как будто вывели из игры, даже не дав поучаствовать. «Да и фиг с ним, — попытался он вернуть себе прежнюю б раваду, засовывая ноги в кроссовки. — Важен он мне, что ли...