Так нельзя

2005 Я сидел на своей кровати у окна и делал вид, что мне всё равно. Окно было приоткрыто, занавеска шевелилась, и тянуло влажным после летнего дождя воздухом. В комнате было темно, только от фонаря снаружи на полу лежал жёлтый прямоугольник. Я сидел в нём наполовину, чтобы не совсем в темноте и не совсем на свету. Так было безопаснее. Наверное.  Они старались быть тихими, но не очень получалось. Сначала скрипнула дверь, потом кто-то хихикнул и сразу же зажал себе рот рукой. Девчонки были в шлёпках, и их шаги слышались особенно отчётливо — шорканье по полу заглушало всё остальное. Кто-то прошептал: «Тише», и все сразу стали ещё громче, потому что начали смеяться. Мне показалось, что сейчас войдёт вожатый, и я заранее представил, как мы все стоим, а он смотрит и отчитывает. Я сел ровнее и убрал ноги с края кровати. Я всё чаще косился в окно, чтобы не ловить на себе чужие взгляды. Ну, и потому что всё ждал, что там внизу покажется макушка взрослого, который услышит шум и поднимется к нам в комнату.  — Серёга, — шёпотом попытался прокричать Вадим, выглядывающий из приоткрытой двери в коридор. — Серый, быстрее!  Серый забежал босым, прикрывая за собой дверь, и те сорвались на смех.  — Спят! — шепнул тот, широко улыбаясь и отмахиваясь от друга. Они постоянно ходили вместе, и даже в паре становились в шеренгу, когда нас вели в столовую или дискотеку. — Хотите M&M’s? — спросила Алёна, кажется. Я помнил её по длинным косичкам. Ей тоже было лет одиннадцать.   — О, давай! — кто-то из пацанов протянул руку к сидящей на полу девочке с жёлтой упаковкой конфет. Послышался шорох упаковки.  Они собрались в круг прямо на полу, между кроватями, которых в комнате было восемь, каждая изголовьем у стенки. Кто-то сел на одеяло, кто-то прямо так, на линолеум. Мальчик из нашей комнаты сказал, что у него есть бутылка, и вытащил её из пакета в своей тумбочке. Она была пустая, из-под колы, с чуть помятой этикеткой. Он поставил её на пол и крутанул. Бутылка пошла по полу сразу шумно, пластик зашуршал, и с каждым оборотом звук становился более глухим, рваным. Все смотрели на неё, как будто от этого что-то зависело. Я тоже смотрел, но издалека, со своей кровати. Когда бутылка остановилась, все засмеялись. Не потому что на кого-то показала, а просто так. Потом её снова крутанули. Кто-то сказал, что надо по-настоящему, а не баловаться. Я подумал: если сейчас она укажет на меня, я даже не буду знать, что делать. Тут же заранее почувствовал, как у меня становятся горячими уши. А ведь я даже не понимал, играю ли с ними, но не стал спрашивать.  — Марк! — обратился ко мне Вадим, обернувшись, и все они уставились на меня, как один.  Пальцы вжались в края кровати. Я замер и не знал, на кого взглянуть.  — Ты с нами?  Мне удалось лишь пожать плечами. — Давай, — качнул головой Вадим и отвернулся.  Я подумал, что если сейчас встану, то все будут смотреть, как я иду — как спотыкаюсь, как ставлю ноги, как сажусь. Что всё это будет видно. А если не встану, будет ещё хуже, потому что тогда станет понятно, что я не хочу. Я сидел и считал, сколько раз бутылка уже крутилась. Выбора у меня не было — я поднялся. Пол был холодный. Я старался идти так, чтобы не задеть ничьи ноги. Когда я сел в круг, бутылка снова крутилась, и все смотрели на неё. Я тоже стал смотреть. Так было проще, чем смотреть на людей. — Анька! — взвизгнула одна из девчонок. Они захохотали, парни шикнули.  — Короче, сейчас на кого выпадает, тот целоваться с тобой будет.  — Фу, — скривилась Аня, поправляя русые волосы за ухо, но всё равно улыбалась.  Мне было давно понятно, что тут многим нравится именно Вадим. Он был самым смелым, самым смешным и громким. Рыжей девчонке, чьё имя я вечно забывал, нравился Серёга. А Серёге не нравился никто. Он только и волочился за Вадимом, пытаясь угодить, чтобы стать таким же «крутым».  Я достал свой телефон, открывая крышку и зачем-то открывая меню, будто меня там ждало что-то новое. Пролистал десять картинок в галерее, три из которых мне перекинул кто-то уже в лагере, захлопнул раскладушку и подпёр кулаком подбородок, наблюдая за тем, как Денис, кажется, неловко потянулся за поцелуем к Ане. Они врезались губами на секунду, оба отскочили и начали кривляться.  Аня крутанула бутылку. Она крутилась так быстро, что я на секунду задумался о своём, не замечая, как крышкой та указывала именно на меня.  — Марк! Кто хочет поцеловать Марка? — заулыбалась Аня, протянув ко мне руку и потрепав слегка по отросшим волосам.  Мы с ней что-то вроде дружили. Раньше она мне немного нравилась, но теперь, когда та обратила внимание на Вадима, я даже перестал мечтать позвать её на медляк.  — Крути, — негромко сказал кто-то. Я вытянул руку и выполнил, и бутылка снова завертелась.  Остановилась.  Я медленно поднял взгляд. Она указывала куда-то между Вадимом и Алёной с пачкой конфет в руке.  — Хуйня какая-то, крути ещё, — отмахнулся Вадим.  Не задумываясь, я крутанул снова. Шорох стал громче, резче, и бутылка снова упрямо шла по кругу, пока не остановилась, и теперь конкретно указывала на Вадима. Мои глаза раскрылись шире. Я тут же прокрутил её снова. Прикладывая больше усилий. Трение пластика о линолеум начало раздражать. Мне показалось, что время застряло. Звук шёл по кругу, и кроме собственного дыхания я уже ничего не слышал. Бутылка застыла. Крышка снова указывала на грёбаного Вадима.   Мои руки начинали трястись, когда я снова потянулся к бутылке.  — Да всё, соситесь, — засмеялся Денис, убирая мою руку. — Ну сколько можно уже её крутить.  Я опустил взгляд, машинально отползая от круга ребят чуть к кровати. Уткнулся в неё лопатками и покачал головой отрицательно. И вообще, я не собирался ни с кем целоваться. Просто хотел просидеть незаметным.  Почему эта дурацкая бутылка указала именно на меня?  — Я с пацанами не целуюсь, — хмыкнул Вадим кому-то из девчонок. — Но если правила такие, то нужно выполнять.   — Нельзя так, — отрезал я, но голос стал сиплым. Я поднялся с пола и пошёл к своей кровати как к спасению. — Я не играю.  — Ты чё, трепло?! — кинул мне в спину кто-то из пацанов.  У меня внутри как будто что-то резко опустилось. Я на секунду перестал чувствовать ноги и слишком быстро вдохнул, будто споткнулся, хотя просто стоял. Я не обернулся. Лёг на кровать набок, уткнулся носом в штору и затих. Притворялся, что сплю, пока те хохотали, фыркали, но всё равно целовались. Скрежет бутылки об пол я запомнил.  Не помню даже, когда уснул. Долго лежал еле дыша, слушая, как те за моей спиной обсуждают, какой я слабак, какой странный и вообще, что я забыл в их комнате — место мне было в комнате ботаников напротив. Там жили спокойные ребята, но почему-то мне повезло, и меня определили именно с оторвами.  Проснулся от того, что голые ноги в шортах мёрзли. Я ведь даже не укрылся, даже не сменил позу ни разу, и плечо затекло. Я полежал ещё немного, прислушиваясь, не скажет ли кто-нибудь что-то. Но все спали. Поднялся. Кто-то из ребят смешно спал на животе — так, что голова свисала с матраса, а кто-то полностью накрылся одеялом, лёжа на спине, неподвижные, как мёртвые. Я прошёл аккуратно в сланцах по полу, открывая дверь со скрипом и видя в конце тёмного коридора свет туалета. Зевнул пару раз, пока проделал двадцать шагов к уборной. Я каждый раз считал.  Свет резанул по глазам. Я прищурился и закрыл лицо рукой, проходя вслепую дальше и сталкиваясь с кем-то. Вадим.  Его светлые волосы на голове смешно торчали в стороны. Мои, наверняка, торчали так же, хоть и были тёмными.  Мой взгляд тут же уткнулся в пол. Попытался обойти его, но тот схватил меня за запястье.  — Что тебе надо? — нахмурился я, пытаясь выдернуть руку.  — В чём твоя проблема? — одёрнул тот меня, глядя в глаза, отчего мне становилось неловко.   У меня не получалось смотреть прямо в глаза кому-то дольше, чем несколько секунд. — Думаешь, что лучше меня? — толкнул он меня легко в плечо.  — Чего? Я ничего не думаю.  — Все потом фукали, что если тебе целовать меня противно, значит я заразный.  Я сонно моргал, пытаясь полностью проснуться и понять, что он от меня хотел.  — Просто целоваться не хотел.  — А нах ты тогда играть сел?  — Ну… Все сели, и я сел, — мои плечи сами приподнялись, но я тут же опустил их обратно, вечно уводя взгляд от него и про себя умоляя его отстать.  Я не умел драться. Совсем. Всегда был худым и щуплым. Он бы меня с лёгкостью побил.  Вадим схватил меня за шиворот футболки и врезался в мои губы своими. Я приподнял руки, выставляя перед ним ладони, а сам держал глаза открытыми. Мой рот застыл. Моё тело замерло. Даже не от неожиданности, а просто потому что не знал, что делают в таких случаях. Его губы были сухие и тёплые, чуть шершавые, пахли зубной пастой и ещё чем-то сладким, наверное конфетами с вечера. Он прижимал меня неловко, неумело, как будто тоже не понимал, куда девать руки и лицо. Моё тело не сопротивлялось и не шло навстречу — оно просто перестало быть моим. Слишком близко. Мне хотелось отодвинуться, но между нами не было расстояния, которое можно было бы убрать, не сделав это заметным. Было ясно, что если дёрнусь, то будет хуже. Если закрою глаза — тоже. Поэтому я оставил всё как есть и смотрел в одну точку у него за плечом, на серую стену, где краска местами вспучилась. Он держал меня за ворот футболки, пальцы сжали ткань, и она натянулась у горла. Мне стало трудно глотать. Губы он прижимал сильнее, будто проверял, правда ли я там, или просто выполнял что-то, что должен был выполнить. Я не ответил. Не шевельнулся. Я даже не дышал какое-то время, чтобы ничего не испортить. Потом он отстранился. Быстро, почти резко. Я почувствовал холод там, где только что было тепло, и это было странно — будто что-то резко выключили. Он смотрел на меня несколько секунд, прищурившись, как будто искал на моём лице что-то конкретное. Я опустил глаза раньше, чем он успел что-то сказать. — Всё, — сказал он наконец. — Доволен? Я не понял, кому он это сказал — мне или себе. Я кивнул. Просто чтобы было ясно, что всё закончилось. Он отпустил мою футболку, и ткань сразу же повисла, как обычно. Я машинально одёрнул её вниз. — Не делай из этого трагедию, — бросил он, проходя мимо. — Это просто игра. Я остался стоять под ярким светом, чувствуя, как горят губы. Провёл по ним тыльной стороной ладони — не чтобы стереть, а проверить, на месте ли они. Во рту было пусто и сухо, как после долгого молчания. Я постоял ещё немного, считая вдохи, пока свет перестал резать глаза. Когда я вернулся в комнату, все спали. Я лёг так же, как и до этого, на бок, уткнувшись лицом в штору. Сердце билось неровно, будто я только что куда-то бежал, хотя я всё время стоял. Я долго не шевелился, боясь, что если перевернусь или закрою глаза, что-то вернётся. Наутро я проснулся с мыслью, что сделал что-то не так, но не мог понять — что именно. 2011 Я сидел за кухонным столом и ковырял ложкой суп. Он был уже тёплый, не горячий, и на поверхности появлялась плёнка, которую я сдвигал к краю тарелки и потом снова размешивал. Ложка тихо стукалась о дно, и я следил за этим звуком, потому что на него можно было смотреть, не поднимая глаз. Холодильник за спиной гудел и иногда щёлкал, будто вздыхал. Обои возле розетки у моего плеча были затёртые и темнее, чем в остальных местах — там их часто трогали руками. Отец сидел напротив. Он ел быстро и аккуратно, как будто не ел, а выполнял работу, которую нужно было сделать правильно. Ложку он держал уверенно, не стучал. Я знал, что если начну есть слишком медленно, он это заметит, но если слишком быстро — тоже. Поэтому я ел так, как считал незаметным. Мама сидела сбоку, ближе к плите. Она уже поела и теперь перебирала салфетки, складывая их в стопку, хотя они и так были сложены. Иногда она поглядывала на отца, потом на меня и снова на салфетки. Я знал этот взгляд. Он означал, что сейчас лучше молчать. — В табеле у тебя оценки нормальные, — сказал отец, не глядя на меня. — Не отличник, конечно, но и не двоечник. Голова есть. Это главное. Я кивнул, хотя он всё равно не смотрел. Ложка снова коснулась дна тарелки, и я тут же сделал движение тише. — Сейчас время такое, — продолжал он. — Надо думать не о глупостях, а о будущем. Не всем же в облаках летать. Есть профессии, которые всегда нужны. Строители, электрики. Люди дела. Не болтаются потом без толку. Он говорил спокойно, будто всё уже было решено, но я не понял, когда именно это произошло. — В училище строительное тебя примут, — сказал он. — С твоими оценками — без проблем. Там дисциплина, порядок. Мужская среда. Не то что сейчас. Я провёл ложкой по дну тарелки и вдруг понял, что ем уже не потому, что голоден. Снова кивнул ему. Суп почти закончился, осталась только густота на дне, и я водил по ней ложкой, оставляя светлые полосы. Я знал, что могу поднять глаза. Просто не стал. — При церкви я с батюшкой говорил, — добавил отец. — Он тоже сказал: ремесло — это правильно. Человек должен быть полезным. А не искать себя всю жизнь. Мама тихо подвинула мне хлеб. Я не помнил, просил ли я его. Она не посмотрела мне в лицо. — Ты меня слышишь? — наконец спросил отец. — Да, — сказал я. — Вот и хорошо. Он встал, отодвинул стул, и ножка скрипнула по полу. Холодильник снова щёлкнул. Я доел суп, хотя уже не хотел, и аккуратно положил ложку в тарелку. Было ясно, что говорить больше ничего не нужно. Всё уже сказали. К себе я пошёл только после того, как помыл посуду за собой и за отцом — ему нужно было идти на службу. Он сам вставал рано, и, несмотря на то, что школа уже закончилась, мы с мамой тоже поднимались одновременно с ним. Они повторяли мне, что так нужно. «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». Но мне всё чаще казалось, что эти правила существуют просто так. Какая разница, встану я в девять или в шесть, если всё равно сделаю одно и то же: поем, уберусь в комнате и буду учиться. Перед ЕГЭ нужно было многое повторить, и толстые учебники вызывали у меня невыносимую скуку. Я начинал засыпать сразу, как только открывал нужную страницу и читал первые абзацы. Так было и в тот раз. Из приоткрытого окна доносился шум дороги, летний ветер касался щеки, и я подпёр висок кулаком, зевая и прикрывая глаза лишь на секунду. Становилось слишком спокойно. Когда я проваливался в дрёму, почти всегда перед глазами возникал дом бабушки, которая умерла пару лет назад. Там всегда пахло едой, и я мог просыпаться когда хотел. Она помогала мне учиться, пытаясь заинтересовать, а не просто указывая, что так нужно. Рёв автомобилей с улицы сменялся шумом двора из её окна, где пели птицы и иногда лаяли соседские собаки. Хлопок железной двери заставил меня распахнуть глаза. Строки передо мной плыли, но я отчаянно цеплялся за них, ожидая, что кто-то войдёт. Этого не произошло. Кто-то шуршал в коридоре. Я приоткрыл дверь своей комнаты и увидел спину мамы. Она надела лёгкое платье до колен и обувалась в прихожей. — Ты куда? — спросил я. Она развернулась, поправляя на голове гульку. — В магазин и к деду, — сказала мама и встала ровно. Она зажала шпильку губами, накрутила прядь волос на палец и закрепила, потом ещё одну. Каким-то магическим образом причёска держалась, а я до сих пор не понимал, как именно. — Ты учись, а днём поможешь мне за картошкой в гараж сходить, — сказала она, подошла ко мне и начала приглаживать мои волосы. Я отвёл лицо, делая шаг назад. Она знала, как мне это не нравилось, но всё равно делала. Мама вышла, захлопнув за собой дверь, а я взглянул на себя в отражении и — то ли назло ей, то ли из своего принципа — растрепал тёмные, слегка отросшие волосы. Они прямыми прядями торчали в стороны, и я сам себе напоминал солиста любимой группы. Стены квартиры вмиг перестали давить. Я зашёл к себе вальяжно, с лёгкостью, взял свою Nokia и врубил на всю первый попавшийся трек британской группы. Из хриплого динамика по комнате разливалась музыка, позволяя мне вдохнуть глубже, чем я дышал обычно. Пошёл на кухню, пританцовывая, достал из холодильника сыр, откусывал зубами и стал у окна, качая головой в такт бас-гитаре, пока не послышался спокойный мужской тембр. It doesn't matter what you create If you have no fun Я знал первый куплет и припев наизусть, поэтому подпевал, усевшись на край обеденного стола. Иногда, переводя любимые песни, я ловил себя на мысли, почему в моей жизни всё иначе. Почему я не могу просто наслаждаться тем, что мне нравится. Потому что я в России, а не в Нью-Йорке? Ноги свисали безвольно и ритмично покачивались, пока я держал динамик прямо у уха и наслаждался одиночеством с самим собой. В такие редкие моменты никто не мог поправить меня — сказать, что нельзя сидеть там, где не надо, есть не так, как принято, и слушать музыку так громко. Мне становилось легко. — Алло, — ответил я на звонок, спрыгнул со стола и почти грубо положил сыр на дощечку, так что послышался хлопок. — Привет, — приятный голос Вики в трубке контрастировал с моим, низким. — Здоров. — Ты как? Что делаешь? — Чего ты так рано вскочила? — прижал я телефон плечом к уху, отрезал от сыра ту часть, которую кусал зубами, и кинул в рот. Остальное сунул обратно в холодильник. — У нас кошка родила. — В роддоме ждёшь? — Очень смешно, — фыркнула она. — Ты не ответил. — Да ничего я не делал, — сказал я и пошёл по квартире в спальню предков. — Только встал. Похавал. Сейчас один дома. — Один? — почему-то переспросила она. — Ну да. Я сел перед трюмо и достал косметичку матери. Быстро перебирая пальцами ненужные приблуды, нашёл то, что мне было нужно — чёрный карандаш для глаз. — Может, я приду к тебе? — спросила она чуть тише. Чтобы видеть свои глаза ближе, я наклонился к отражению в зеркале и начал небрежно водить карандашом под глазом. — Ко мне? Ну, подскакивай, — бросил я, больше думая о том, как теперь выглядит мой взгляд. Вика пообещала скоро быть. Она жила в соседнем районе. Я провёл мягким концом чёрного стержня по веку сверху и снизу, и когда лицо приобрело дерзкий вид, я довольно улыбнулся. Таким я себе нравился значительно больше. Растрепал волосы сильнее, спрятал косметичку мамы и снова врубил музыку. Теперь — самую любимую. Громко. Натянул чёрную футболку с принтом и начал дёргаться под ударные и гитару. Глаза сами закрывались — в этот момент моя комната и вся квартира превращались в то, чем никогда не была, когда здесь находились родители. — Baby, — протянул я прямо в динамик телефона, который держал у рта, будто это был микрофон, — did you forget to take your meds? Проходя мимо отражения в зеркале шкафа, я ещё раз отметил, как непривычно видеть себя таким. Не правильным и аккуратным, а просто таким. Хотелось, чтобы это длилось дольше. Стук в дверь заставил меня прикрутить музыку в хрипящем динамике. Я кинул телефон на кровать и пошёл к глазку. Я всегда сначала смотрел в глазок — там мог быть сосед. Если предки узнают, что я вытворяю, когда их нет, отец заставит помогать ему в церкви. Он и без этого заставит, но хотя бы не на постоянной основе. Вика. Я провернул щеколду и открыл перед ней дверь. Она широко улыбнулась до ямочек, увидев меня. Её светлые волосы контрастировали с моими, и во дворе нам говорили, что мы смотримся неплохо вместе. Родителям я не говорил, что начал мутить с девчонкой. Лишние нравоучения мне были ни к чему. Она закрыла за собой дверь, стянула босоножки с худых ног и пошла за мной по коридору в гостиную. Я взял пульт с мною же недавно протёртой от пыли полки и включил музыкальный канал. На MTV, как всегда, крутили шлак. Я переключил на другой. Развернулся к Вике, которая стояла передо мной в лифчике и коротких шортах, в которых пришла. В руке она держала футболку, которая в ту же секунду упала на пол. — Ты чего? — растянул я губы в улыбке, не отводя взгляда от её аккуратной груди. — Я хочу тебя. — Ты же боялась. Я только и успел сказать пару слов, как она сделала шаг ко мне. Её голое плечо тогда привлекало меня куда сильнее даже её пухлых губ. Она была довольно миловидной. До этого мы лишь целовались, и она пару раз трогала меня, но к себе не подпускала. Боялась. Не знаю, что с ней случилось за пару дней, но никогда ещё не видел её такой решительной. Моя ладонь легла на неё поверх ткани. Я на секунду замер, будто проверяя, можно ли так, и только потом оставил руку. Тепло ощущалось сразу — не от улицы, а по-другому, изнутри. Я поднял взгляд на её лицо, заглядывая в светлые глаза, словно ждал какого-то знака, и лишь потом пальцы медленно скользнули дальше. Я слышал её тихое дыхание — оно обжигало мне подбородок. Я наклонился и поцеловал её неуверенно, будто мог остановиться в любой момент. Пальцы кое-как справлялись с застёжкой, я несколько раз сбивался и цеплялся ногтем. Когда всё наконец получилось, я прижал её ближе, скорее чтобы спрятаться в этом тепле, чем из смелости. Тело отозвалось слишком резко, почти болезненно. Я не сразу понял, куда девать руки. Её ладонь оказалась поверх моей первой. Из меня вырвался шумный выдох — прямо ей в рот, и я тут же смутился, что это было слишком заметно. Мы на секунду встретились взглядами совсем близко. Я подумал, что сейчас она может что-нибудь сказать или рассмеяться, и от этой мысли внутри всё сжалось. Мои ладони снова нашли её грудь. Я двигался осторожно, будто боялся сделать что-то не так, и так же осторожно касался её шеи губами, всё время сбиваясь с ритма. От волнения я напрочь забыл, как «должно быть». Всё, что я когда-то видел и запоминал, вдруг показалось чужим и ненужным. Всё происходило иначе, чем я себе представлял, и я не был уверен, правильно ли это вообще происходит. Но тело всё равно вело меня дальше, и я впервые почти не думал о том, как это выглядит со стороны. — У тебя есть презервативы? — прошептала она мне на ухо, сбивчиво дыша, пока я чуть сжимал пальцами её соски. Они были твёрже, чем раньше. Я уже трогал её грудь до этого, но сейчас всё ощущалось иначе, слишком сильно, и я не знал, готов ли к этому. — Есть, — сказал я и кивнул, хотя внутри на секунду всё похолодело. Я оторвался от её шеи и взял за руку. Штаны у меня уже были расстёгнуты, губы мокрые, а в паху тянуло и просило продолжения, будто тело решило всё раньше меня. Когда мы зашли ко мне в комнату, я судорожно полез в письменный стол, доставая спрятанные презервативы, которые когда-то купил в аптеке с другом, и поймал себя на мысли, что делаю это слишком резко. Вика легла на мою заправленную постель, а я всё ещё стоял рядом, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, чем надо, и пытаясь понять, готов ли я сделать следующий шаг — или просто не умею остановиться. — Слушай, ты уверена вообще? — спросил я, стоя перед лежащей топлес девушкой. В моей кровати. О чём я думаю? Почему я, блядь, сомневаюсь? Я же хочу.  — Конечно уверена, Марк, — усмехнулась она, немного сутулясь и одной рукой прикрывая грудь. Солнечный свет из окна был слишком ярким и её, кажется, это смущало.  Я стянул с себя футболку, и она не отрывала взгляда от моего торса, пока я становился коленями на край кровати. Навис над ней, а локти дрогнули.  — Ты такой сексуальный в этом образе, не могу, —прошептала она, и мы оба расплылись в улыбке.  — Так вот почему ты резко бояться перестала?  В стороне всё ещё играла музыка по порядку из моей медиатеки — она положила мой телефон на прикроватную тумбочку. Я опустил голову и начал снова целовать её шею. Будто это давало мне немного времени подумать, что же делать дальше. Её колени сжимали мои бёдра. Податливое тело подо мной было таким тёплым, что меня будто в жар кидало.  Опустился поцелуями к груди. Её руки касались моих волос. Вика шумно дышала и в какой-то момент начала постанывать, когда я накрыл её пах поверх коротких шорт рукой. Пальцы нажимали на промежность, и я двигался туда-обратно, простыми движениями вынуждая её хвататься за мои плечи.  Мне казалось тогда, что если дотронусь до себя, то тут же кончу. Я читал, что перед первым сексом лучше передёрнуть, но она наведалась слишком неожиданно, вся такая доступная, что не переспать с ней было бы грехом.  Я и впрямь заговорил о грешности?  Глаза закрылись, будто от света, хотя свет тут был ни при чём. Мне не удавалось расслабиться. Всё время казалось, что вот-вот и кто-то увидит, кто-то накричит. Что ещё мгновение и всё развалится. Но моё тело предательски жило само по себе. Вика лишь била меня по плечам, шипела, и я пару раз едва не психанул, бросая эту затею.  Ей было больно. Мне было страшно. Зачем тогда всё это?  Но скоро стало приятнее. Стало плевать на всё, и остались только рывки моих бёдер и её стоны. Думаю, мои тревожные мысли не дали всему случиться слишком уж быстро. Время тянулось как-то странно, и быстро и медленно одновременно. Я иногда рвано целовал её губы, но чаще утыкался носом ей в висок, пока Вика сжимала меня между своих ног.  Когда я кончил в презерватив, то медленно вышел из неё, и тело будто стало не моим. Внутри всё осело, как после долгого бега, когда остановился и не понимаешь, зачем вообще бежал. Я завязал резинку, всё ещё будучи между её коленей, кинул её на тумбочку и взглянул на Вику виновато.  — Марк, ты чего? Тебе не понравилось? — спросила она, приподнимаясь на локти и пальцами касаясь моего едва напряжённого живота.   — Всё нормально, — машинально ответил я и опустил взгляд по её оголённому бледному телу.  Что-то красное бросилось в глаза. Я заметил кровь на покрывале. На своих пальцах. Я замер.  — Чёрт, прости, — нахмурила она свои светлые брови, пытаясь подняться, но я приостановил её, нажав на бедро рукой.  — За что простить? Всё в порядке, — выдавил я из себя улыбку. Проблема была вовсе не в испачканном покрывале. Проблема была во мне.  Я твёрдо себе сказал, что это было не лучшее время для саморефлексии. Не хотел портить Вике её первый раз своими соплями. Я поднялся, натянул шорты, взял презерватив и пошёл в кухню. Там закинул его поглубже в мусорное ведро, пряча в бутылке из-под молока, и скрылся в ванной.  Вика шуршала одеждой у меня в спальне, откуда доносился знакомый трек, а когда я нажал на слив, то услышал звон ключей. Я тут же поймал свой собственный испуганный взгляд в отражении. В животе всё замерло. За одно мгновение мне нужно было сделать выбор: попытаться скрыть свой блуд или смыть чёрный карандаш с глаз. Я не знал, что хуже, и просто захлопнул дверь, закрыл её на щеколду и принялся судорожно умываться. С мылом. Глаза пекли. Я шипел, но продолжал — теперь уже пальцами. С трудом посмотрел в зеркало. Чёрная краска только размазывалась по щекам. Я попытался оттереть её туалетной бумагой и краем глаза заметил бутылочку со средством для снятия макияжа. В панике прыснул на пальцы, потёр и только потом понял, что это вообще-то делают ватой. — Сука, — прошипел я. Дверь в квартиру в тот момент уже открылась. Послышался стук подошв о пол, и я с ужасом понял, что это вернулся отец. Шаги мамы звучали иначе. Он дёрнул ручку двери несколько раз, а мои пальцы замерли у лица. — Я выхожу! — крикнул я, смачивая туалетную бумагу водой из маминой бутылочки и быстро стирая остатки разводов. Протёр лицо насухо, нажал на слив и остановился у двери. Вика разговаривает с отцом. Я выскочил из ванной в шортах, словно гнался за кем-то. Судорожно пригладил волосы и замер в дверном проёме спальни, глядя на сидящую на краю моей кое-как заправленной кровати девушку. Она успела одеться. Я выдохнул. Отец повернулся ко мне лицом. Его впалые скулы кое-как скрывала отросшая щетина. Он потирал её, ожидая от меня услышать хотя бы что-то, а я лишь нервно почесал затылок, с трудом заставив себя раскрыть рот. — Это подруга моя. Она… — Я пришла попросить Марка помочь мне с математикой. — Вы одноклассники, что ли? — спросил отец и глянул на Вику. — Мы из параллели, — ответила она, улыбаясь ему в ответ. Она неплохо врала. — А чего ты в таком виде перед гостьей? Что это за нудизм? — Я просто… — начал я, ещё не зная, чем закончу отговорку. — Кровь у меня носом пошла. Обляпал покрывало, снял быстро футболку, лишь бы не запачкаться самому. Взглядом я показал на висящую на спинке стула вещь, но отец не отвёл от меня глаз ни на секунду. — Проводи гостью. Он вышел из спальни неспешно. Я тихо прикрыл за ним дверь и метнулся взглядом к Вике. Она тут же напрягла плечи и больше не улыбалась. — Думаешь, он понял? — прошептала она, сидя на краю кровати и закрывая собой пятно крови на покрывале. — Понятия не имею, — честно ответил я, наклонился и убрал её руку, чтобы посмотреть, вышло ли у неё что-то оттереть. Не особо. — Тебе лучше уйти. — Тебе ведь уже семнадцать, Марк. Что здесь такого? — Ты просто отца моего не знаешь, — негромко ответил я, открывая дверцу шкафа и ещё раз приглаживая волосы. Подался ближе к зеркалу и внимательно посмотрел себе в глаза, пытаясь понять, не осталось ли следов макияжа. Оттянул нижнее веко. — Да не видно, не видно, — прокомментировала в стороне Вика, поднимаясь и проверяя телефон. — К Амине пойду, если она не спит… — Какого чёрта он вернулся… — пробормотал я, уже не в силах думать о чём-то другом. Я закрыл за Викой дверь и пошёл по коридору, в котором было слишком тихо. Я знал, что отец ждёт меня для разговора, и направился прямиком к кухне. Ноги еле отрывались от пола — я смотрел на свои чёрные носки и прикидывал, что он сейчас скажет. Не хотел его злить. На кухне я сразу почувствовал этот его порядок. Стул отодвинут ровно настолько, насколько нужно, кружка с недопитым чаем стоит строго по центру стола. Отец сидел спиной к окну, сложив руки перед собой, будто ждал не сына, а подчинённого. Я остановился у дверного косяка. — Закрой дверь, — сказал он спокойно. Я закрыл. Он молчал несколько секунд, разглядывая столешницу, будто собирался с мыслями. От этого молчания внутри всё сжималось сильнее, чем от крика. — Ты понимаешь, что сейчас сделал? — наконец спросил он, не поднимая на меня глаз. Я пожал плечами. Не потому, что не понимал, а потому, что не знал, какое из пониманий он хочет услышать. — Ты согрешил, Марк. И даже не пытаешься этого стыдиться, — сказал он так, будто констатировал факт. Почти как прогноз погоды. — Блуд — это не просто «ошибка». Это выбор. Осознанный. Я опустил голову. Смотрел на свои ступни. На крошечную трещину в плитке между ними. — Ты думаешь, дело в крови на покрывале? — продолжал отец. — Или в том, что девчонка была в твоей комнате? Нет. Дело в том, что ты решил, что тебе можно. Что тебе позволено жить, как хочется, а не как правильно. Он поднял на меня глаза. Взгляд был холодный, прямой, без злости — от этого становилось только хуже. — Бог даёт человеку желания, — сказал он. — Но Он же даёт и разум. Чтобы человек не становился животным. Секс — это ответственность. Союз. Семья. Всё остальное — путь в грязь. Я кивнул. Машинально. Как всегда. — Я вижу, как ты живёшь в последнее время, — продолжил он. — Эти твои… странности. Музыка. Взгляд. Долгие прогулки с Эльдаром по вечерам. Ты думаешь, я слепой? Я сжал пальцы в кулаки, но ничего не сказал. — Ты идёшь по наклонной, Марк, — сказал он тише, но жёстче. — И если тебя сейчас не остановить, дальше будет только хуже. Грех тянет за собой грех. Всегда. Он отодвинул стул и встал. Я невольно отступил на шаг, хотя он даже не приблизился. — Раз тебе нечем заняться летом, — сказал он, — значит, поедешь в лагерь после ЕГЭ. Дисциплина. Режим. Коллектив. Там из тебя выбьют всю эту дурь. Внутри словно что-то оборвалось. — Пап… — голос сорвался, я сам его не узнал. — Пожалуйста. Только не лагерь. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. — Я уже не ребёнок, — продолжил я, не поднимая глаз. — Мне семнадцать. Я… я справлюсь. Я исправлюсь. Пожалуйста. Молчание снова легло между нами. Он долго смотрел на меня — и в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Именно потому, что тебе семнадцать, — сказал он, — ты и нуждаешься в жёсткой руке. Пока не поздно. Пока ты окончательно не свернул туда, откуда не возвращаются. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. — Подумай о своей душе, Марк, — бросил он напоследок. — А не о своих желаниях. Я стоял, опустив голову, чувствуя, как внутри всё сжимается до маленькой, беспомощной точки. Хотел что-то сказать. Возразить. Закричать. Но вместо этого просто кивнул. И вышел из кухни, уже зная, что никакого выбора у меня нет. За час слабости я расплатился месяцем в летнем лагере, который отец назвал «полезным временем», а я про себя — ссылкой. Той ночью я долго лежал, уставившись в потолок. Тот самый — с жёлтым пятном от старой протечки, которое я знал наизусть. Мысли ходили по кругу, как будто кто-то водил меня за руку по одному и тому же месту. Я прокручивал слова отца снова и снова и каждый раз находил в них что-то новое — не смысл, а давление. Как будто их не просто сказали, а вдавили внутрь. Я думал о лагере и видел не корпуса и не костры, а лица. Чужие. Оценивающие. Те, которые смотрят и решают, кто ты есть, не спрашивая. Там мне приходилось быть настороже — следить за каждым движением, за тем, как я говорю, как стою, куда смотрю. Как дома, только без возможности закрыться в комнате. Я попытался представить, что скажу Эльдару. Или Вике. Или вообще кому-нибудь. Но слова не складывались. Любое объяснение звучало бы жалко. А жалким быть не хотелось сильнее всего. Где-то за стеной тихо скрипнула кровать родителей. Обычный звук, который я слышал всю жизнь. Почему-то именно от него стало особенно пусто. Я понял, что в этой квартире для меня больше нет места, где можно просто быть. Везде нужно соответствовать. Я перевернулся на бок и сжал край простыни в кулаке. Очень хотелось, чтобы это было сном. Чтобы утром день начался заново и я просто остался сидеть за столом с книгами. Но я знал — ничего уже не отменит его решения. Лагерь уже существовал. Он был решён без меня.

***

— Ну что ты, выбрал фильм? Бабушка зашла в гостиную с тарелкой еды и поставила её на импровизированный стол — стул перед диваном. Я же расположился на софе и ссутулился над старым ноутбуком, растёртая серая пластиковая панель которого больше напоминала здоровый тяжёлый тетрис. — Он у тебя такой медленный, ба, — вздохнул я и, пока ждал, когда страница перезагрузится, не мог отвести взгляда от бутерброда с варёной колбасой. Она всегда резала её для меня толсто. Вернулась бабушка уже с двумя чашками чая. Поставила их туда же, на стул, и наконец уселась, выдыхая и поправляя редкие, но длинные для её возраста волосы. Седину она закрашивала, хотя лет ей было уже порядочно. Я взглянул на неё лишь на секунду, думая о том, как не мог дождаться просмотра фильма и её реакции на происходящее в нём. Она всегда смешно удивлялась каждой мелочи. — Поехали, — нажал я на кнопку плей и откинулся на спинку дивана. Мои руки тут же потянулись к тарелке. Она никогда не спрашивала, что именно я выбрал, просто доверяла мне. Бабушка смотрела сосредоточенно и тихо, наблюдая за происходящим со сложенными руками и едва покачивающимися коленями, накрытыми халатом. Когда эмоции зашкаливали, она восклицала что-то, уточняла у меня, правильно ли поняла, и продолжала просмотр. По её рассказам, раньше она очень любила читать, и ей всегда были интересны сюжеты, особенно — научная фантастика. Детей у неё не было. Она была моей двоюродной бабушкой, а мой родной дед приходился ей братом. Он умер довольно рано, когда я был совсем мелким. — Ой, он что, сам себя убил? — бабушка протёрла очки краем халата и сочувственно вздохнула. — Ага, они ж договорились его прикончить за то, что тот повредил этот… — я запнулся и с чашкой чая в руке задумался. — Как его? Ну, модуль расфигачил. — Так он же чинил его… — неуверенно сказала она. — Ба, ну да, чинил, — вздохнул я. — Они просто ошиблись. В этом и суть. — Горе с этим… как его там звали? Она покачала головой, а я улыбнулся и ответил: — Трей. Дальше показали фрагмент с обожжённой кожей и внезапным нападением со скальпелем в руке, и бабушка нервно засмеялась, уводя взгляд и отмахиваясь. Я улыбался её реакции — меня самого после ужастиков уже мало что могло испугать. Сюжет на борту сверхпродвинутого космического корабля постепенно превратился из красивых видов и предысторий о замороженной без солнца планеты в триллер или даже слэшер, и мне стало неинтересно. Но наблюдать за бабушкой всё ещё нравилось. Я хохотал над её репликами, вопросами и сочувствующим выражением лица, будто происходящее на экране было взаправду. Красивое кино с какой-то дурацкой историей, — подумал я после. Бабушка никогда не критиковала. Она либо восхищалась самим фильмом, либо просто погружалась в рассуждения о том, что было бы, если такое случилось в жизни. Стрелка часов над дверью постукивала, и время уже близилось к полуночи, но сна не было ни в одном глазу — ни у меня, ни у неё. — Вот скажи мне, — вдруг начала бабушка, не отрывая взгляда от замершего экрана, — а если бы солнце и правда начало гаснуть… не взрываться, не падать, а именно гаснуть. Медленно. Что бы люди делали? Я пожал плечами и полез за последним бутербродом, а она чуть подвинула ко мне тарелку. — Не знаю. Наверное, построили бы ещё больше ламп. Типа прожекторов. Или переселились бы под землю, как в играх. Она тихо усмехнулась. — Лампы, — повторила задумчиво. — Всю жизнь что-то чиним, что не мы сломали. Помолчала, потом добавила: — А ведь солнце — это не только свет. Это ритм. Проснулся — солнце. Устал — темно. Если оно начнёт угасать, люди сначала будут делать вид, что ничего не происходит. — Ну да, — сказал я с набитым ртом. — Типа: «Ещё рано, оно просто за тучами». — Именно, — кивнула бабушка и сняла очки, аккуратно складывая их. — Будут говорить, что учёные разберутся, что это временно, что раньше тоже бывало. А потом вдруг окажется, что поздно привыкать. Я посмотрел на неё внимательнее. — А ты бы что делала? Бабушка задумалась, поджав губы. — Я бы, наверное, всё равно ставила чайник, — она улыбнулась уголком рта. — И смотрела фильмы. Если уж темнота неизбежна, то хотя бы не в тишине. — Я бы тогда вообще спать не ложился, — сказал я. — А то вдруг проснёшься, а солнца больше нет. Она тихо рассмеялась и протянула руку, слегка коснувшись моего плеча. — Вот видишь. Значит, солнце ещё важно для тебя. Лампы не заменят солнечных лучей. Экран мигнул, ноутбук недовольно зашуршал вентилятором, и пока бабушка поднималась, жалуясь на колени, я смотрел на свет от монитора, разлившийся по стене. Он был тусклый и неровный, но от него в комнате становилось спокойнее. Я подумал, что, наверное, и этого иногда достаточно — чтобы не было совсем темно.