Так нельзя

Мои глаза были закрыты. В оба уха вставлены старые наушники, которые переставали работать от малейшего движения провода у гнезда в телефоне, и я старался вообще не двигаться. Я откинул голову назад, сидя на лавке, и наслаждался одиночеством среди гула людей. Каждый раз, поглядывая на происходящее вокруг, я задавал себе один и тот же вопрос: «Что я здесь, блядь, делаю?» Вокруг прыгали и смеялись дети, которых после полдника приводили к нашему корпусу, чтобы те не толпились у своего. Старшие отряды чаще всего либо помогали вожатым, будучи с ними почти ровесниками, либо курили где-то спрятавшись на территории. Я там пока никого толком не знал и просто отбывал своё присутствие так, словно это была исправительная колония, а не детский оздоровительный лагерь. Почему его зовут оздоровительным? Что здесь здорового? Пресная еда в столовке? Дискотеки по вечерам или барахтанье в бассейне, если погода позволит? В лагерях я бывал не раз и в каждом считал дни до конца смены. Если и было для меня идеальное наказание, то отец попал в точку. Я зашёл во «ВКонтакте», но страница обновлялась так долго, что я раздражённо убрал телефон — провод дёрнулся, и музыка затихла. Сразу же любимые треки сменились гулом реальности: визгами девчонок вокруг, смехом пацанов и приглушённой музыкой из корпуса. Я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и по привычке начал скручивать шнур наушников. Наверное, из-за этого они и начали отходить. — Скучно, да? — негромко сказала Алиса, присев рядом на лавочку. Я устало перевёл на неё взгляд и качнул головой. Она была, наверное, одной из немногих в отряде, кто меня интересовал. Мне нравились её чёрные волосы — они блестели на солнце. Кончики были неровными, а пряди вдоль плеч и лопаток ложились почти идеально. Она всегда сильно красила глаза, даже на завтрак. Когда она только успевала? — Тебя Марк зовут, да? — Ага, — качнул я головой и заглянул в телефон. — Ты слушаешь Limp Bizkit? — заметила она трек на паузе и наклонилась ближе к экрану. — Lonely World. Одна из моих любимых песен. Наши взгляды пересеклись. Она, кажется, посмотрела на меня иначе — изучающе. Скользнула взглядом по волосам, лицу, одежде. — Знаешь, — начала она, наклонив голову набок, — у тебя лицо цепляет. Или взгляд. Я вместо ответа разглядывал пирсинг в её носу. Мне всегда дико нравился септум, но я бы никогда не решился проколоть себе что-то на лице. Не из-за страха боли — просто мне бы этого не позволили. — Чем же цепляет? — Не знаю, — она чуть улыбнулась и поправила короткий топ. На худом теле я мельком заметил татуировку. Впервые. Задержал взгляд слишком бесстыдно. — Ты рок слушаешь? — Альтернативу. Рок. Иногда даже металл. Разное. — Круто, я тоже. Давай треками обменяемся? Смотри, что у меня, — Алиса достала телефон из кармана джинсовых шорт, и я неловко придвинулся ближе. Наши плечи почти соприкасались. Я даже забыл, что мне было скучно. Впервые перестал думать о том, как зачем-то хотел вернуться домой. Мы долго разговаривали. Она звонко смеялась над моими шутками, а я разглядывал пирсинг в её рту. Она сказала, что прокол уздечки верхней губы называется смайл. Мы пошли вместе в корпус. Внутри было едва прохладно из-за бетонных стен. Она прислонилась к одной из них, у своей комнаты. Мы держали телефоны рядом — она перекидывала мне альбом 30 Seconds to Mars. Я не был их фанатом, но мне показалось, что они нравились именно ей, и я захотел послушать. Из динамика её телефона негромко доносился припев одной из самых популярных их песен. Солист с надрывом кричал, и этот крик эхом разливался по коридору, а я наблюдал за её тёмными глазами. Come break me down Bury me, bury me I am finished with you — Марк, — негромко проговорила она моё имя. Из её уст оно звучало мягче. — Ты никогда не думал изменить стиль? — Хотел. Не только думал, — едва усмехнулся я и мельком взглянул на проходящих мимо вожатых — Юлю и Максима. Им обоим было лет по девятнадцать. — А почему только хотел? — она чуть наклонила голову, глядя на меня слишком внимательно. Я опустил взгляд.  — Ну, предки консервативные. — Отстой, — она чуть поморщила аккуратный нос. — Но тут ведь нет предков. Я пожал плечами. — Давай тебе покрасим волосы в чёрный, хочешь? — Чем? — чуть удивился я, всё ещё воспринимая её предложение как шутку, и убрал телефон в карман. — Я краску с собой привезла, чтобы корни подкрасить. Тебе бы безумно подошло. Её пальцы коснулись моих волос, слегка тормоша их. — А домой я как поеду? — Они за месяц отрастут. Сострижёшь — и всё. Ты ж парень, тебе проще, — сказала Алиса. Когда она опустила голову, я мог рассмотреть её макушку, ведь она была значительно ниже меня. — Ты серьёзно? — дёрнул я бровью, и она подняла на меня глаза. — Почему бы нет? Нам предстояло собираться на дискотеку. Как бы мне ни хотелось не идти на это сборище детей, пляшущих под попсу, остаться в корпусе один я не мог — правила стали строже, чем были в позапрошлом году, когда я был здесь в последний раз. Пока парни в комнате обсуждали видеоигры, я лишь краем уха слушал и листал переписки в телефоне. Написал Вике смс о том, что нет интернета и я не могу ответить ей нормально. Но, кажется, ей было всё равно — она и так редко отвечала. Иногда я задумывался о том, чтобы расстаться с ней. Зачем она вообще встречалась со мной? — Марк, — одёрнул меня сосед по комнате. Я поднял взгляд и увидел в дверном проёме Алису — она заглядывала в комнату с улыбкой на лице. — Пойдём, — сказала она так, будто я и так должен был знать, куда именно она меня зовёт. Парни переглянулись и присвистнули мне вслед. Я лишь отмахнулся от них с улыбкой и пошёл по коридору за ней. Алиса уже переоделась и теперь была в коротком чёрном платье. На ногах — чулки. Она знала, как привлечь внимание. — Давай, садись, — сказала она, когда мы дошли до умывальников. Я удивлённо посмотрел на стул. В раковине стояла ёмкость с чем-то странным и кисточкой. — Ты что, прямо сейчас красить меня вздумала? Алиса ничего не ответила — просто положила руки мне на плечи, стоя за моей спиной, и поймала мой взгляд в отражении зеркала на стене. Я следил за её движениями: перчатки, кисточка, уверенные, почти привычные жесты. Скверно пахнущую массу она аккуратно нанесла на корни моих коротких волос у лица, а на макушке — ловко распределила пальцами. Кожу головы немного пекло, но она сказала, что это нормально. Другие девушки из нашего отряда тоже пришли к умывальникам крутить волосы, стоя у зеркал. Они переговаривались между собой о чём-то своём, а мы с Алисой сидели на подоконнике друг напротив друга и обсуждали, кто куда собирается идти после школы. Она сказала, что хочет учить языки, а я признался, что сам не знал, чего хотел. Не сказал ей, что пойду в строительный по наводке отца. Когда я смывал краску в раковине, склонившись над ней, смотрел, как мутная вода закручивается вокруг слива и исчезает. Постепенно она стала прозрачной. Я поднял голову и сразу посмотрел на своё отражение в зеркале. Волосы больше не были просто темноватыми — они стали чёрными. Алиса подула на них феном всего пару минут и сказала, что досохнут на улице — там было жарко. Я согласился. Потом она аккуратно подвела мне глаза по внутреннему веку, а я кривился и отворачивался. Ощущения были странными. Хотелось выдрать себе глаза пальцами. Они немного слезились. — У тебя даже нижние ресницы тёмные, — сказала она. — Достаточно просто слегка подвести внутреннее веко. — Ты правда думаешь, что я буду так ходить? — улыбнулся я, вставая со стула и поправляя на себе чёрную футболку. — Если хочешь эпатажа, — начала она и со щелчком закрыла карандаш, — то будешь. Я встал перед зеркалом и на несколько секунд застыл. Уперся руками в раковину и наклонился ближе, будто мог что-то упустить. Зеленоватые глаза были подведены снизу, и взгляд стал другим — собраннее, яснее. Волосы торчали неровно. Чёрные. В цвет футболки. Я смотрел на себя и не спешил отводить взгляд. Мы вышли из корпуса вместе. Алиса шла рядом, чуть впереди, задевая меня локтем, будто специально не давая спрятаться в себе. Вечер был тёплый, липкий, асфальт ещё держал дневной жар, и где-то впереди уже гремела музыка с площадки. Люди попадались навстречу — ровесники с других отрядов, вожатые, кто-то из младших — и я ловил на себе их взгляды. Короткие. Чуть задержанные. Те самые, от которых раньше хотелось сразу опустить голову и сделать вид, что меня здесь нет. Теперь не хотелось. Кто-то смотрел с интересом, кто-то с насмешкой, кто-то просто дольше обычного. Я чувствовал это кожей — как воздух касается лица, как спина выпрямляется сама собой. Они видели именно это: чёрные волосы, подведённые глаза, неровную уверенность, которую я даже не пытался изображать. Я не играл роль и не прятался за ней. Я просто шёл. Алиса обернулась, скользнула по мне быстрым взглядом и улыбнулась, словно проверяя. Я едва заметно кивнул, сам не зная зачем. В груди было странно спокойно. Не пусто — спокойно. Как будто мне больше не нужно было сжиматься, чтобы пройти перед чужими глазами. Пусть смотрят. Я сделал шаг и услышал, как под кедами тихо зашуршал асфальт. Впервые в жизни мне казалось, что они видят ровно то, что я хотел показать. Не маску. Не ошибку. Меня. На площадке под большим навесом было полутемно. Светомузыка лениво перебирала цвета — синий, красный, снова синий — будто тоже не спешила. Люди сбивались в пары после танцев под бессмысленные треки. Кто-то неловко топтался, кто-то сразу притягивал к себе. Из колонок заиграли «Звери — Дожди-пистолеты», и я вдруг поймал себя на том, что её медленная версия мне нравится. Без надрыва. Спокойно. Даже честно. Алиса подошла ближе и сама положила руки мне на плечи — легко, без вопроса. Я машинально опустил ладони ей на талию, и мы начали медленно двигаться, почти на месте, будто крутились вокруг одной оси. Ничего лишнего. Просто шаг, пауза, шаг. Музыка тянулась, и вместе с ней тянулось время. Я не сводил с неё взгляда. Смотрел сверху, из-за разницы в росте, и видел, как её лицо меняется от света: то зеленоватое, то тёпло-оранжевое, то вдруг почти белое. Тени ложились под глаза, на скулы, и каждый раз делали её другой. Она была красивой. Просто красивой — без продолжения этой мысли, без необходимости что-то делать дальше. И странно, но мне совсем не хотелось её целовать. Не потому что она не нравилась — наоборот. Просто не было этого толчка, желания сократить расстояние. Я смотрел и мне хватало. Её рук на моих плечах, её дыхания где-то на уровне груди, медленного покачивания под песню, которая неожиданно оказалась к месту. В этот момент я думал только о том, как она выглядит сейчас. И о том, что иногда этого достаточно. Она потянула меня за руку через толпу, когда те снова вернулись к быстрым трекам. Началось безумие. Дети визжали и прыгали как попало, остальные сидели на лавках вокруг огромного, забитого танцпола. Мы проталкивались через низких ребят и в какой-то момент вырвались, оказались напротив здания кинотеатра. Там и вправду что-то показывали? — Пойдём, покурим? — шепнула она, приблизившись к моему лицу. Я лишь кивнул. Мы соврали вожатым, наблюдавшим за площадкой, что идём в туалет. Те переглянулись, но кивнули. К старшим отрядам они относились снисходительнее, а к мелким были слишком строги с правилами. Я вспомнил, что ещё пару лет назад, когда был здесь на второй смене, нас даже отпускали в магазин на территории. Я знал каждый закоулок этого проклятого лагеря. От этого мне было здесь ещё скучнее. Но не сейчас. Мы шли по узкой дорожке. Над нами возвышались высокие деревья. Небо было необычайно звёздным. Полную луну было сложно не заметить. Алиса пританцовывала под отголоски музыки с дискотеки, а когда её стало не слышно, мы пошли в тишине. — Ты тут уже бывал? Я слышала, тут где-то курилка вроде бы… — спросила Алиса, оглядываясь и пытаясь разглядеть между тёмных корпусов что-то вроде тропы. — Да, есть, — кивнул я. Мы переступили через бордюр и пошли по траве в темноте. Кеды цеплялись за ветки, и я тихо матерился, перепрыгивая через них. Алиса смеялась надо мной, пока сама не споткнулась. Я поймал её обеими руками. Мы задыхались от смеха, пока не дошли до гаражей. Не знаю, что в них было, но за ними — та самая курилка. Я знал о ней давно. Она была для старших, и теперь я стал одним из них. Самому в это до сих пор не верилось до конца. Там уже были ребята. Сначала мы заметили огоньки сигарет в темноте, а потом и их самих. Пара парней была из нашего отряда, ещё несколько — из вожатых. Они разговаривали на равных, распивая пиво из банок. Когда увидели нас, будто даже обрадовались. Я затянулся ментоловой сигаретой Алисы и немного удивился вкусу, но выбора у меня не было. Свою пачку я оставил дома, спрятанной в книге, где вырезал отверстие под сигареты. Подсмотрел в каком-то фильме. Мне вручили банку пива. Я с радостью отпил немного, сел на шину и стал разглядывать тёмные силуэты. Кто-то включил музыку. Трек начинался слишком зловеще для этого места, и мне вмиг стало не по себе. Я посмотрел на сигарету в своих пальцах и подумал, что мне вообще не стоило курить. Пить — тем более. Если бы отец только увидел… Я вздохнул, поднял голову и уставился на яркую луну. Может, стоит просто побыть собой хотя бы немного? Потом вернусь и снова буду невидимым. Удобным. Тихим. А сейчас — можно просто расслабиться. Алиса пританцовывала под трек, напевая текст, и тогда я заметил, что её произношение и вправду хорошее. Лучше моего. Она ведь хотела поступать на факультет иностранных языков — и не зря. — Только это, — начал один из вожатых, который недавно вручил мне пиво, — нужно будет скоро вернуться. До конца дискотеки. Нам строго приказали даже старших укладывать по расписанию. — Бля, серьёзно? — кто-то возмутился. — А с чего такая строгость? — поинтересовался я, поднимаясь и гася окурок о кирпичную стену. — Уже год так, — ответила другая вожатая. — Раньше всё было как-то… проще, — пожал я плечами, поглядывая на Алису в стороне. Она прыгала под прошлогоднюю песню Linkin Park. Вожатые переглянулись. — Погнали на дискотеку обратно, Марк? — подбежала ко мне сзади Алиса, пытаясь пощекотать. Я даже не дёрнулся. — Ты чего, щекотки не боишься? — Нет, — ответил я, повернув голову в сторону. Она обошла меня спереди, взяла за руки и начала тянуть. — Пойдём, в одиннадцать уже заканчивается. — Так для старших отрядов же до полуночи? — вспомнил я старое правило. — Теперь все до одиннадцати, — крикнула вожатая сзади. Я лишь закатил глаза. Эта строгость и эти правила теперь напоминали мне дом. С каждым годом это место становилось только скучнее. Алиса прыгала через заросли между корпусами, пока мы возвращались к дороге, и пару раз едва не упала. Я лишь усмехался и просил её не смеяться так громко. Пустые банки из-под пива мы выбросили в урну и пошли дальше по дорожке. — Марк, — внезапно Алиса перестала идти вприпрыжку и развернулась ко мне. Она шла задом наперёд, и мне всё казалось, что вот-вот споткнётся о выпирающую местами тротуарную плитку. — Алиса? — Можно вопрос? — начала она, и язык у неё немного заплетался. Она быстро пьянела. — У тебя девушка есть? — Есть, — слабо кивнул я. И тут же задумался — а есть ли? Дождётся ли меня Вика из лагеря? От этих мыслей я сам себе показался жалким ребёнком. — Ну, так всегда, — улыбнулась Алиса с лёгкой грустью. — Все интересные уже кем-то заняты. — Это ты обо мне? — даже немного удивился я. — Знаешь, что мне в тебе нравится? Алиса развернулась, сбавила шаг и пошла рядом со мной. Почти в ногу. Я поглядывал на неё, и музыка с дискотеки постепенно возвращалась, вместе со светом фонарей — здесь они будто светили ярче, чем у корпусов. — Ты не зазнавшийся, как многие парни. — Это ещё что значит? — Ну… — она поправила тёмные распущенные волосы, и на секунду в ухе сверкнула штанга пирсинга. — Ты привлекательный, но не пользуешься этим. Не считаешь себя лучше других. Она смотрела под ноги и старалась шагать ровно через одну плитку. Это напомнило мне, как я делал то же самое, когда был здесь совсем ребёнком до этого. — Многие парни мудаки. Они чуть красивее обезьян, а к девушкам требования завышенные, — с усмешкой сказала она, перепрыгивая через выемку в тротуаре. — То грудь для них маленькая, то нос большой, то вообще шлюха, как только поведёт себя развязно. Им же позволено всё. — Ты права. Во всём, — качнул я головой, замечая впереди трёх парней, но стараясь не обращать на них внимания. — Я и правда не считаю себя привлекательным, а многие парни реально уроды. Алиса улыбнулась мне. Я ей — тоже. — Ты тоже красивая, но ты это и сама должна знать, — сказал я, не глядя ей в глаза, и нервно потёр подбородок. Комплименты давались мне с трудом. Кажется, Алиса хотела что-то ответить, но парни свистнули, и мы оба подняли головы, останавливаясь. Двое поднялись с лавки, а один уже шёл к нам. Он жевал жвачку слишком показательно и, приблизившись, сплюнул её прямо мне под ноги. Жвачка упала у носка моего кеда, и я машинально сделал полшага назад. — Господи, — закатила глаза Алиса, скрестив руки на груди. — Ты чего, с этим чушпаном возишься? — обратился он к ней, поправляя кепку козырьком назад. Я видел его впервые. Весь в спортивном, нелепо толстая цепочка на шее, свисающая мотня. Типичный поклонник русского рэпа. — Виталик, отвали, — рявкнула Алиса, подхватила меня под локоть и потянула за собой. Но у Виталика были другие планы. Он схватил меня за край футболки и дёрнул обратно. Меня чуть повело в сторону от рывка, но я устоял на ногах. — Слышь, — обратился он ко мне и толкнул в плечо. — Ты какого хуя к моей девчонке приебался? — Мы расстались, ты забыл?! — толкнула Алиса его в плечо в ответ, за меня, но он даже не перевёл на неё взгляда. — Алиса погорячилась. А тебя я чтобы больше рядом с ней не видел, — он толкнул меня уже обеими руками, сильнее. — Усёк?! В груди у меня что-то резко сжалось, будто воздух выкачали, и на секунду стало слишком тихо. Сердце колотилось не от боли — от унижения и злости, липкой, непривычной. Я никогда не дрался, но тело среагировало само: плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки, и я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать. В голове мелькнула глупая, отчаянная мысль, что если сейчас отступлю, так и останусь этим «чушпаном» навсегда. — А что если нет? — выдавил я на удивление легко. — Тогда пидорскую рожу твою разукрашу так, что ни одна штукатурка не замажет! Парни в стороне посмеялись, повторяя слово «пидор», и это окончательно меня выключило. Кровь будто зашумела, ускорилась, и кулаки сжимались до боли. Я замахнулся неловко — скорее жестом, чем ударом, понимая, что не умею драться и, скорее всего, получу в ответ, но остановиться уже не мог. Виталик увернулся вовремя и с улыбкой отскочил. — Смелый? — рявкнул он, демонстративно задирая рукава олимпийки и вставая в позу. — Давай, подойди. Алиса резко шагнула между нами, упёрлась ладонями Виталику в грудь и заорала так, что у меня заложило уши. Она заслоняла меня собой, будто я был младше или слабее, и это одновременно злило и странно грело. — Отойди от него! Ты охуел?! Я сейчас вожатых позову! — кричала она, не давая мне сделать ни шага. Я стоял за её спиной — с дрожащими руками и горящими щеками, чувствуя себя глупо и уязвимо, но уже не сломленным: я хотя бы попробовал. — Что вы там делаете?! — раздался женский крик со стороны небольшой площади. Послышался шорох шагов по траве. — Сука, — недовольно глянул в ту сторону Виталик, потом снова на меня. — Тебе пизда, если ещё раз с ней увижу. Я предупредил. — Коваль, твою мать! — к нам быстро приближалась высокая девушка. Худощавая, лет двадцати пяти. Большие очки и кудрявые волосы придавали ей несерьёзный вид. — Мы просто разговаривали, — сунул Виталик руки в карманы и отошёл от нас на шаг. Алиса опустила руки, больше не пытаясь меня закрыть. — Быстро на дискотеку. Все! — вскрикнула вожатая так громко, что я сразу понял, насколько её внешность не соответствует характеру. Такая и в драку с кулаками полезла бы. Пацаны первыми пошли в сторону музыки, а мы с Алисой переглянулись. — Вы как? — вожатая за секунду сменилась в лице. Даже голос стал будто выше. — Нормально, — процедил я. — Он из моего отряда, из пятого. Если тронет — сразу ко мне. Он у меня не первое лето уже на нервах. Мы кивнули, стараясь не выдать опьянения, но она бы всё равно ничего не заподозрила. Попрощалась и убежала обратно дежурить на площади — там, где обычно были линейки и зарядка. Чем дальше, тем больше лагерь напоминал мне казарму. Раньше никто так не дежурил. Нам доверяли. Может, это из-за алкоголя и курения? Или раньше пили и курили точно так же, просто не делали из этого трагедии? Ответов у меня не было, и от этого всё происходящее злило только сильнее. Алиса извинилась и сказала, что ей стыдно за Виталика — за то, что он был её бывшим. Сказала, что ошиблась в нём. Я только кивнул. Это было не моё дело. Если он полезет снова, я опять попробую дать сдачи, но уже без Алисы и её криков. Ещё один медляк мы танцевали вместе. Алиса положила голову мне на плечо, и я почувствовал запах её волос. Сигареты и мята. Сердце всё ещё билось быстрее, чем музыка, и я никак не мог попасть в её ритм. Я думал только о том, какая у неё тяжёлая голова. Ладони на её голой талии вспотели, и я всё время пытался сдвинуть их выше, к ткани топа. Она принимала это за стеснение и каждый раз возвращала мои руки обратно. Я правда не чувствовал к ней настоящего влечения или просто испугался этих придурков? Хотя раньше я ведь не хотел её поцеловать. Даже мысли такой не проскользнуло, и от этого казалось, что со мной что-то не так. Я должен был хотеть? Наверное, да. Но я не хотел. К корпусу мы возвращались, рассчитавшись по двое. Сначала младшие, в конце — мы. Алиса жаловалась, что слишком мало нам дали потанцевать. Что вся суть любого лагеря — это дискотека, а все остальные пункты по графику можно вообще выкинуть. Мне не особо нравилось танцевать с детьми, которых можно одной левой прихлопнуть, если увлечься движениями. Да и попсовая музыка меня не привлекала. Вожатые пообещали, что скоро будет ночь хитов нулевых, и я немного обрадовался. Хотя бы не «Руки Вверх!» или что-то в этом духе. От таких песен меня только на смех пробирало. Кажется, парни из нашей комнаты теперь смотрели на меня иначе. Как будто уважали — за стиль и за то, что я тусил с Алисой. Она была из тех, кого многие хотели бы «приручить». Слишком дерзкая и слишком привлекательная. Перед сном они обсуждали девчонок: кто с кем танцевал, кто кого «застолбил». А я лежал с наушниками, слушал музыку, которую мне скинула Алиса, и думал о том, как она вообще могла связаться с этим придурком Виталиком. Ей правда было с ним интересно? Он, может, и неплох на лицо, но с такой мотнёй, телепающейся между ног, ему бы в клоуны податься. Утром на этой идиотской сходке, где мы по команде наклонялись и махали руками, которую руководство лагеря прозвало «зарядкой», я снова увидел тех троих. Они были из соседнего корпуса. Виталик то и дело встречался со мной взглядом, и в нём читалось отвращение. В моём он мог заметить только безразличие. Мне почти не было страшно за то, каким я там покажусь другим. Если Алиса увидела во мне что-то, я постараюсь это сохранить. Хотя бы до конца смены. Мы выходили с зарядки неровной цепочкой — ещё сонные, липкие от утреннего пота. Асфальт под ногами был уже тёплый, от парка тянуло хвоей и чем-то сладким, столовским. Алиса вдруг резко свернула в сторону и встала в пару с девочкой из нашего отряда, что-то ей сказала и та засмеялась. Я даже не сразу понял, что остался один. Сделал шаг в сторону, чтобы не тормозить строй. И тут рядом со мной оказался невзрачный парень из соседней комнаты. Как его зовут? Вылетело из головы. Он просто встал рядом, как будто так и было задумано. Ни «можно», ни взгляда, а просто пошёл со мной. Плёлся чуть сзади, подстраивался под шаг, руки в карманах. Некоторое время мы молчали. Я слышал, как кто-то сзади споткнулся и выругался, как впереди хлопали шлёпки по асфальту. — Слушай, — сказал он наконец, не глядя на меня. — Ну… тот пацан из пятого отряда странно на тебя смотрел. Я повернул голову. Он всё так же смотрел вперёд, на дорожку. — В смысле? — спросил я. — Ну, типа… — он замолчал, подбирая слова. — Когда стояли. Я за тобой был. Я просто видел. — И как смотрел? — спросил я. Парень пожал плечами. — Я не знаю. Не как обычно. Долго. Будто накинуться на тебя хотел. Мы снова замолчали. Я поймал себя на том, что иду чуть напряжённее, чем минуту назад, будто этот взгляд всё ещё где-то на мне. Парень шёл рядом спокойно, будто не предупреждал о чём-то, а просто отметил факт, как говорил бы о погоде. — Он долбоёб, — сказал я, скорее чтобы заполнить тишину. — Может быть, — ответил тот и коротко усмехнулся. — Я просто… ну, заметил. Он больше ничего не добавил, и я почему-то понял, что если бы он сказал ещё хоть слово, мне стало бы не по себе. Мы дошли до конца дорожки, свернули к корпусам, и шум голосов снова накрыл нас. Но ощущение, что кто-то смотрит, осталось. Мама звонила мне через день. Я обычно разговаривал с ней по пути в столовую — у неё на работе в это время был перерыв. Она спрашивала всё по какому-то негласному списку: что ел, что пил, а потом уже — о делах. Впрочем, что я мог ей рассказать? Что хотел проколоть уши перед очередной дискотекой? Ей бы лучше не знать об этом. Алиса принесла здоровую цыганскую иголку, вату и спирт. Хотела помочь и сделать всё за меня, но я настоял. Мне даже нравилась боль. Я ещё не понял, почему. Я встал перед зеркалом и долго смотрел на себя, будто проверял — решусь или нет. Руки едва дрожали, игла холодила пальцы. Первое ухо проколол резко, почти не думая. Боль вспыхнула и сразу ушла, в глазах защипало. Я не отвёл взгляд, пока игла не вышла с другой стороны. Второе сделал сразу же, пока не испугался. Там было больнее. Крови почти не было. Уши горели. Я кое-как вставил серёжки, поморщился, умылся холодной водой и снова посмотрел в зеркало. Красивее я не стал — просто стал ещё на йоту собой. Алиса подарила мне два небольших кольца с фиксирующим шариком, как тот, который сама носила в носу, и встала рядом, аккуратно вкручивая их. Сам бы я не справился. Она была слишком близко. Я опустил взгляд куда-то ей на плечо и боялся двинуться, будто любое движение могло быть истолковано как жест. Как заигрывание. Её дыхание касалось моей щеки — спокойное, ровное. Она пахла лаком для волос. В тот вечер она накрутила волосы. — Ты молодец, — негромко сказала она, заглядывая мне в глаза. Она будто нарочно задержала взгляд, и мне стало неловко. Я кивнул, усмехнулся и снова развернулся к зеркалу, делая вид, что хочу ещё раз рассмотреть себя. На самом деле я просто сбежал от сковывающей меня близости. У меня ведь была девушка. Я проверил телефон. Вика отвечала односложно: дела хорошо, всё как обычно, приезжай быстрее. Почему-то даже это не вызвало во мне никаких эмоций. Я должен был скучать по ней? По пути на дискотеку я шёл с парнями из нашей комнаты. Они рассказывали слухи о том, что по ночам сироты выбираются из своего отдельного, отдалённого корпуса и по балконам лазят в чужие комнаты. Я лишь отмахнулся — эти сплетни я слышал каждый раз, когда приезжал в этот лагерь. Ничего не менялось. Только было странно, как разные люди каждый год говорили одно и то же. Или это просто привычная ассоциация: если сироты — значит, воры. Когда я бывал здесь раньше, лет в десять, я даже дружил с пареньком из того корпуса. И мне тогда было всё равно, откуда он и есть ли у него родители. Мы об этом не говорили. Уже потом кто-то сказал мне, что Олег был из детдома. Меня это ничуть не смутило. И сейчас, наверное, тоже не смутило бы. Алиса танцевала в свете диско-шара завораживающе, хотя движения у неё были самыми обычными. Вокруг прыгали наши одногодки, а где-то в стороне — малышня. Казалось, они подпрыгивали ещё выше нас, несмотря на рост. Не знаю, откуда у них было столько энергии. Я сидел на лавке с пацанами. Ринат, перекрикивая музыку, рассказывал, что у них в школе кто-то случайно отрезал себе палец, играясь со швейцарским ножом. Мы кривились, пока он расписывал, как кусок пальца свисал и кровоточил. Когда начался медляк, мы все замолкли. Ринат был самым симпатичным из нас — выше, крепче, смелее. За пару дней после начала смены он уже нашёл себе подружку. Парни уставились на её короткую юбку, а я смотрел на Алису в толпе. Мне нужно было пригласить её на танец? Почему я вообще чувствовал перед ней какой-то долг? Не хочу — и не танцую. Под медленную песню Avril Lavigne, которую каждый школьник знал даже без текста, я откинулся на спинку длинной лавочки, на которой почти никого не осталось, и смотрел вверх — на лениво ползающие прожекторы. Свет слепил, меняя цвета, но это почему-то даже расслабляло. — Эй, — женский голос рядом заставил меня повернуть голову. — Тебе тоже не с кем? Я окинул взглядом девчонку из своего отряда, чьего имени ещё не знал, и пожал плечами. Не хотелось её обидеть. Мы поднялись. Она была примерно моего роста, с длинными русыми волосами, и, встав напротив, сразу вытянула руки и положила их мне на плечи. Мы стояли на расстоянии шага — как дети. Мои руки нашли её талию, и мы медленно покачивались. Я заметил взгляд Алисы в стороне и улыбнулся ей как-то неуверенно с запинкой. Она закатила глаза и стала в пару с каким-то парнем из пятого. Почему я снова ощущал себя так странно? Песня тянулась слишком долго, и я мечтал поскорее снова оказаться на лавочке. Мне не нравились эти прикосновения и взгляды — какие-то лишние, обязывающие. Я ведь даже имени этой девчонки не знал. Но мы делали это, потому что так делали все. Иногда меня пугала эта стадность. — Марк, — окликнула меня Алиса, когда я вернулся к лавке — трек уже сменился на быстрый. Я развернулся к ней, наткнувшись на её взгляд. — Я думала, мы вместе танцуем, — сказала она и скрестила руки на груди. — Да я вообще танцевать не хотел, — честно ответил я, почесав затылок. — Она сама позвала. — Ну класс. Алиса обиженно отвернулась. Локоны её волос едва задели мою шею, когда она разворачивалась. Она пошла через толпу, расталкивая чужие плечи руками, и быстро исчезла среди дёргающихся тел. И что это было? Почему она вела себя так, будто мы встречаемся? Я посмотрел на лавку и понял, что не хочу больше там сидеть. Из колонок орала до тошноты заезженная песня русского исполнителя, и я решил пойти и стрельнуть у кого-нибудь сигарету. В голове всё ещё стучал бит, когда я вышел и пошёл по лагерю медленно. Почти нарочно тянул шаг. Ночь была тёплая, музыка с дискотеки долетала обрывками — басы глухо бились где-то за корпусами, иногда прорывался знакомый до скуки голос. Фонари делали дорожку пятнистой, тени деревьев лежали поперёк, как полосы. Я снова достал телефон, хотя знал, что ничего не изменилось. Сообщения те же. Вика отвечала редко — пару раз в день, коротко, без смайлов. «Норм». «Потом». И всё. Я не злился. Даже не ждал. Просто проверял — как проверяют карманы, выходя из автобуса. С Алисой было иначе. Там каждое молчание тянулось, как верёвка. Там нужно было угадывать, оправдываться, быть внимательным даже тогда, когда не хотелось быть вообще. С Викой — ничего подобного. Она не требовала продолжений, не держала паузы как намёк. Казалось, ей всё равно, и в этом было странное спокойствие. Я остановился на секунду, прислонился к оградке и посмотрел на тёмные окна корпуса. Музыка где-то там продолжала жить своей жизнью, а здесь было тихо. Я подумал, что рядом с Викой можно просто идти — и не объяснять, почему идёшь медленно. Можно не писать и не ждать ответа. Можно быть фоном. Я убрал телефон, сунул руки в карманы и пошёл дальше. Музыка осталась позади, шаги стали ровнее. И это почему-то казалось правильным. А потом — звук. Сначала один, лишний, как ошибка. Потом сразу несколько. Частый стук кроссовок о плитку — слишком близко и слишком быстро, чтобы быть случайным. Я не обернулся осознанно: тело сделало это за меня. Повернулся и на секунду замер, будто ещё можно было сделать вид, что это не про меня. Паника накрыла волной, без мыслей. Я побежал. Не куда-то, а просто от них. Рванул с места слишком резко даже для самого себя. Узкая дорожка кончилась, под ногами пошла трава — сухая, крошащаяся. Я хотел свернуть обратно, к площади, где светлее и где дежурят вожатые, но один из них уже был там, поперёк, и я развернулся слишком поздно. Земля под кедами проваливалась, ноги скользили, дыхание сразу сбилось. Стало темнее, и я понял, что бегу туда, где меня никто не услышит. Я зря вообще начал бежать. Удар сзади был как толчок в пустоту. Меня снесло, и мир перевернулся. Я успел подумать только о том, чтобы закрыть лицо. Чужие ноги били тупо, без ритма, куда попало. Боль не была сразу резкой — она накатывала волнами, глухая, будто всё тело стало одним синяком. Воздух вышибало и каждый вдох царапал изнутри. Я слышал обрывки фраз сквозь шум в ушах. Виталик повторял одно и то же. Громко, будто убеждал не меня, а себя: — Я тебя предупреждал, уёбок! Но я не мог ответить. Рот не слушался. Руки дрожали, но я упрямо держал их у лица, вжимаясь в землю. Трава пахла пылью. Удары приходили и уходили, оставляя после себя тупое тепло и холод одновременно, и было странно, что боль не кричит, а просто существует, заполняя всё. В какой-то момент я перестал считать. Я просто ждал, когда это закончится. Мне не было страшно. Все чувства будто померкли на фоне спазмов в теле. Виталик склонился надо мной, и только тогда я понял, что они остановились. Его лицо плыло перед глазами. Он схватил меня за ворот футболки, и из ниоткуда в лицо прилетел кулак. Гул в голове оглушал. Я больше ничего не видел перед собой. Ощущал только, что захлёбываюсь чем-то, и перевернулся набок. Сплюнул наполняющую рот жидкость. В темноте различал лишь чёрный сгусток на зелёной траве. — Тебе пизда, пидор, — рявкнул кто-то в стороне. — Эта смена будет худшей в твоей жизни, — добавил другой. Виталик подкуривал сигарету — я понял по щелчку зажигалки. Он наступил мне на ногу, не давая отползти. — Слушай меня, — сказал он и выдохнул дым. — Найди себе кого-то твоего уровня, а чужих тёлок не трогай. Усёк? Он наклонился, пальцами зачерпнул сгусток земли рядом со мной и швырнул мне в лицо. Я успел закрыть глаза руками, стряхивая и сплёвывая прилипшую к губам, мокрым от крови, землю. Они посмеялись, повторив это ещё пару раз, и неспешно ушли между деревьев обратно к свету. А я остался лежать, будто выброшенный. Как грязь. Кажется, какое-то время я просто лежал, слушая, как они уходят. Время текло странно. Шаги растворялись в шуме лагеря — в музыке, в свете; где-то далеко басы выдали знакомый припев, и его тут же перекрыл чей-то крик. Я не шевелился, будто без движения меня не существовало. Потом попробовал вдохнуть глубже и тело ответило болью, тупой и вязкой, словно внутри всё залили свинцом. Я подтянул колени и попытался сесть. Не получилось. Руки дрожали, локти скользили по сухой земле. Тогда я пополз. Медленно, нелепо, оставляя за собой примятую траву. Каждый сантиметр отзывался где-то внутри спазмом. Ладони щипало, колени жгло, во рту всё ещё стоял металлический вкус. Я сплёвывал и тут же жалел — голова начинала гудеть сильнее. Я не пойду обратно. Ни к свету, ни к корпусам, ни к людям. Мысль о том, что меня таким увидят, была хуже боли. Униженным, грязным, сломанным. Я лучше исчезну на пару часов, чем пройду мимо них. Где-то на краю памяти всплыло озеро. Грязное, вечно мутное, про которое все знали и куда никто не ходил. Я помнил дорогу не головой, а скорее телом. Полз туда, куда тянуло, цепляясь за корни, за низкие ветки. В заборе была дыра. Я лазил через неё ещё пацаном — тайный ход, прикрытый кривой деревяшкой. Она всё ещё была там. Я отодвинул её, дерево скрипнуло, и звук показался слишком громким. Протиснулся, зацепился футболкой, снова выругался без звука. Попробовал встать. Получилось на пару шагов. Земля ушла из-под ног, и я снова оказался на коленях. Поднялся ещё раз, шатаясь, как пьяный, и пошёл, считая шаги, чтобы не упасть. Лес редел, воздух стал влажнее. Запах изменился. Озеро было там же. Чёрное, тяжёлое, будто лежало в яме. Луна светила слишком ярко, вырезая из темноты поверхность воды. Я сделал ещё несколько шагов и рухнул на колени прямо у берега. Штаны сразу намокли. Вода была тёплой от дневного жара — неприятно тёплой. Над самой водой жужжали комары, и один сразу сел на шею, будто не замечая меня. Я, не раздеваясь, полез дальше. Сначала по колено, потом выше. Одежда тянула вниз, липла к телу, но мне было всё равно. Я хотел смыть с себя всё — кровь, грязь, чужие слова. Вода доходила до пояса, потом до груди. Я зашёл целиком, не думая, что будет дальше. Луна отражалась в мутной поверхности, и я смотрел на это пятно света, пока холод не начал пробираться под кожу. Мне стало жалко самого себя. Как тогда, в детстве, когда получал от местных во дворе. Из года в год ничего не менялось. На секунду захотелось просто пойти ко дну. Родителям будет проще без меня. Но ведь даже суицид — грех. Я живу в греху и умираю в нём. Руки расслабились. Я больше не прижимал их к телу. Они будто сами приподнимали меня на носках. Пришло чувство лёгкости. Я оттолкнулся от дна и лёг на спину. Вода окутала уши, затылок, касалась лица. Луна светила так ярко, что даже немного слепила — как диско-шар над танцполом. Мне больше не было больно. Когда глаза уже почти закрылись, под пальцами что-то скользнуло. Я машинально дёрнул рукой. Рыба? Нет. Рыба бы ушла. А это — замерло. Я понял не сразу. Сначала — по холоду. Вода тоже была холодной, но иначе. Потом — по слишком гладкой и одновременно слишком плотной поверхности. Я резко вдохнул, вода плеснула в рот, и я дёрнулся в сторону. В воде рядом со мной что-то покачивалось. Медленно. Лениво. Будто совсем не имело веса. Я снова протянул руку, но не потому что хотел, а потому что тело сделало это само. Пальцы задели ткань. Разбухшую, тяжёлую. Куртку или толстовку — я понял не сразу. Она не тонула и не всплывала до конца, зависнув между. Понимание накрыло не сразу и от этого стало по-настоящему холодно. Я оттолкнулся, но ноги не сразу нашли дно. Вода всколыхнулась, и тело повернулось. Я увидел его не целиком, а кусками — плечо, тёмное пятно волос, что-то похожее на руку, вытянутую слишком неестественно. Лицо оставалось в тени, и, кажется, это было единственное милосердие этой ночи. Запах пришёл позже. Тяжёлый, сладковатый, будто сам воздух стал густым. Меня вырвало прямо в воду, я закашлялся, захлёбываясь, и попятился назад. Закричал. Не сразу понял, что это мой голос. Он вырвался хрипло, оборвался и тут же утонул в ночи. Я полез к берегу, цепляясь за ил, за траву, за всё подряд. Вода тянула назад, одежда стала тяжёлой, будто кто-то держал за ноги. Я вывалился на берег и отполз, не вставая. Сердце колотилось так, что казалось сейчас вырвется. Я оглянулся ещё раз, против воли. Тело снова было почти неподвижно. Луна освещала его так же спокойно, как минуту назад освещала воду. И в этом было что-то невыносимое: будто миру было всё равно, что здесь лежит мёртвый человек. Я прижал ладони к земле и понял: всё, что было до этого — боль, страх, унижение — отступило. Я вскочил слишком резко. В боку прострелило, но адреналин накрыл раньше боли. Я побежал, не разбирая дороги. Ветки били по лицу, сердце колотилось где-то в горле. Воздух резал лёгкие, но ноги сами находили землю. Боль вспыхивала в рёбрах и спине и тут же отступала. В голове было одно: дальше, быстрее, отсюда. Я спотыкался, почти падал, пролез через дыру в заборе, ударившись плечом, и рванул к свету. Фонари и корпуса возникли внезапно. Я замедлился, согнулся, ловя воздух, потом выпрямился и пошёл быстрым шагом, стараясь выглядеть нормально. Адреналин ещё держал. Я знал: если сейчас остановлюсь по-настоящему, меня накроет. Женская фигура под фонарём заставила меня выкрикнуть. — Эй! — голос сорвался, но меня услышали сразу. — Помогите! — Что случилось? — отозвался взрослый женский голос. Это была заведующая. Она всегда здесь работала — другой я не помнил. Римма Равилевна. Её гулька выдала её ещё до того, как я разглядел лицо. — Что стряслось? Ты с какого отряда? — строго спросила она, явно принимая меня за пьяного. — Там… — начал я и едва не закашлялся от кислого привкуса во рту. — Там труп в озере! — Что? — удивлённо воскликнула она. — Ты что несёшь? Ты пил?! — Нет! Там правда кто-то в воде. Вызывайте полицию! — Какую полицию? — отмахнулась она и оглянулась. — Сначала проверить надо. Охрану позвать. — Дайте мне телефон, — я протянул к ней мокрую руку. Римма Равилевна будто только тогда заметила, что я был весь мокрый. Её тонкие брови нахмурились, лицо стало ещё строже. — Кто тебя за территорию выпустил? Ты что, купался в том болоте? — Дайте телефон! — повторил я громче. Резче. Сам от себя не ожидал. Она отступила на шаг, будто перед ней стоял ненормальный. — Блядь… — пробормотал я и машинально прошёлся ладонями по мокрым карманам, постукивая себя по бёдрам. Телефона не было. Выпал? Я рванул обратно, пытаясь вспомнить, где валялся до того, как пополз к воротам. В темноте среди редких деревьев я даже на секунду усомнился, туда ли бегу. Вибрация и собственный рингтон заставили меня замереть. В пятне света я увидел телефон в траве и кинулся к нему. Сбросил входящий с неизвестного номера и сразу набрал 102. Я сел на траву. Рывками рассказывал женщине в трубке о том, что видел, отвечал на вопросы быстро, будто труп ещё можно было спасти. Будто тот, кто погиб, ещё не успел превратиться в биомассу. Я накрыл голову руками. На кончиках пальцев всё ещё держался тот трупный холод. До этого я видел мёртвого человека всего один раз — в гробу, когда умер сосед. Но тогда мне не было так страшно. И так противно. Ком снова подступил к горлу. Я закрыл рот ладонями и заметил, что ко мне бегут люди. Вожатые. Они спрашивали, всё ли со мной в порядке, что я видел, что случилось, а я лишь молча думал о том, как бы не вырвать прямо себе в ноги. Сирены я услышал не сразу. Сначала между деревьями мелькнули синие вспышки, и только потом звук догнал. На территорию заехали две машины. Я видел их у ворот лишь благодаря свету фар. Людей было несколько. Они двигались быстро, но без суеты. Фонарики включились почти одновременно — лучи разрезали темноту, скользили по траве, по моим мокрым штанам, по лицам вокруг. — Ты звонил? — спросили меня. Я кивнул и попытался встать, но меня усадили обратно. Вопросы посыпались коротко и сухо: где именно, когда, один ли был, трогал ли что-нибудь. Я отвечал, иногда сбивался, иногда повторял одно и то же. Луч фонарика пару раз задерживался на моих руках, на одежде. Потом они отошли. Я видел, как один из них говорит с Риммой Равилевной, как она жестикулирует, качает головой, что-то объясняет. Её голос был ровный, уверенный, будто речь шла о сломанной скамейке, а не о человеке в воде. Меня оставили сидеть под фонарём. Сказали ждать. Лучи ушли в сторону леса — туда, где было озеро. Я смотрел им вслед и думал только об одном: чтобы меня больше ни о чём не спрашивали. — Витя, вызывай СК, — сказал кто-то неподалёку, и второй полицейский заговорил по рации. Алиса сидела рядом и расспрашивала. Они вернулись с дискотеки, и она сразу заметила, что меня не было. Узнала мой номер телефона из журнала вожатых и начала звонить. Я молча слушал, но говорить не хотел. Чувствовал невероятную усталость и боль в голове. Она приобняла меня и гладила по мокрым волосам. Мне начало казаться, что я засыпаю в этом гуле и перешёптывании. Я прикрыл глаза и думал только о том, что тело из озера было человеком, таким же, как я. Оно тоже дышало. Может, тот человек тоже убил себя там — так же, как подумывал и я? Я поймал себя на мысли, что не хочу быть найденным так же. Двери автомобиля хлопнули негромко и разбудили меня. Я сидел, уронив голову на плечо Алисы, и, кажется, действительно провалился в дрёму. Она дёрнула меня резко, но не грубо. Двое мужчин не в форме. Один постарше — худой, с вытянутым лицом и уставными движениями. Второй моложе. Его я заметил сразу, ещё до того, как он подошёл. Он шёл быстрее, чем нужно, будто хотел поскорее оказаться на месте. Остановился напротив нас. — Эй. Слышишь меня? Я поднял глаза. Он стоял близко — слишком близко для ночи и фонарей. Коротко стриженный, в тёмной куртке, взгляд цепкий, внимательный. Говорил спокойно, но быстро, как будто время было важнее вежливости. Последовали те же вопросы. Где. Когда. Один ли был. Что видел. Я отвечал автоматически — иногда повторяя одно и то же, иногда путаясь. Он кивал, не перебивал, отмечал что-то для себя. Опер постарше стоял чуть в стороне, слушал, иногда бросал на меня короткий взгляд — оценивающий, тяжёлый. — Покажешь место? — спросил молодой. Это прозвучало не как просьба. Я кивнул, и меня подняли на ноги. Голова тут же закружилась, но я устоял. Мы пошли — я впереди, они за мной, с фонарями. Лучи снова разрезали лес, и мне стало холодно от одной мысли, что я иду туда обратно. Один из них повторил: ничего не трогать, ни к чему не прикасаться, только указать. Оба держались на расстоянии, по дороге задавали уточняющие вопросы: где свернул, где упал, откуда вышел к воде. Когда мы дошли до берега, меня остановили. — Всё. Дальше не надо. Они прошли вперёд без меня. Свет фонарей заскользил по воде, по камышу, по берегу. Я стоял и смотрел, как они делают то, что должны. Фотографируют. Переговариваются вполголоса. Отдают короткие указания по рации. Потом меня отвели обратно. Сказали ждать. Записали имя, отряд, возраст. Предупредили, что меня ещё повезут в отдел — дать показания нормально, при свете и на бумаге. Это тоже было по протоколу. Я не возражал. В тот момент мне было всё равно, куда идти, лишь бы больше не оставаться одному с этой водой и этим светом. Молодой опер перед тем, как отойти, задержался на секунду. Посмотрел на меня внимательнее, чем нужно. Не как на проблему. Как на человека, который увидел слишком много. — Ты это… не кисни, — сказал он. — А то ещё скажут, что второй откис раньше первого. Я не сразу понял, что это была шутка. А когда понял, то хрипло выдохнул, почти как смешок. — Профдеформация, — добавил он сразу, и голос стал ниже, серьёзнее. — Извиняться не стану. Он пошёл обратно к свету фонарей, к полицейским, а я зачем-то смотрел ему вслед. Тот достал сигареты из кармана, щёлкнул зажигалкой — и на секунду замер, не прикуривая. Закрыл крышку, снова открыл. Только после этого наклонился к огню и затянулся, чуть ссутулившись, как курят не ради удовольствия. Пара коротких вдохов, на щёки легли тени, и он остановился рядом с коллегами. Их машина пахла пылью, кожей и чем-то металлическим, знакомым по чужим салонам. Меня посадили на заднее сиденье, между дверью и спинкой переднего кресла. Дверь захлопнулась глухо, как крышка, и лагерь остался снаружи — свет, музыка, фонари. Здесь же было умиротворяюще тихо. Молодой оперативник сел впереди, рядом с водителем в полицейской форме. Второй устроился рядом со мной, вытянул ноги, положил руки на колени. Он молчал, смотрел в лобовое стекло, будто меня здесь не было. Машина тронулась, и асфальт зашуршал под колёсами. Тело начинало возвращаться. Адреналин отпускал, и боль поднималась медленно, слоями. Рёбра ныли, в челюсти тянуло, губы саднило. Я сидел ровно, стараясь не шевелиться, чтобы не стало хуже. Окно было приоткрыто, ночной воздух холодил мокрое тело под такой же промокшей одеждой. Меня потряхивало. — Ты как там? — спросил тот спереди и повернул голову набок. Я невольно поднял взгляд, но не сразу понял, ко мне ли он обратился, и промолчал. — Эй, — хриплый, низкий голос опера постарше был уже точно ко мне. — Я? Нормально, — выдавил я. Мы ехали недолго. Фонари тянулись полосами, мелькали тёмные дворы, редкие машины; где-то впереди негромко шипела рация. Никто больше не задавал вопросов. И это снова становилось почти невыносимым — тишина напоминала о том месте между деревьев, где я снова видел воду и свет луны. Когда впереди показалось здание отдела, я поймал себя на странной мысли: мне не хочется выходить. В машине было проще. Здесь от меня ничего не ждали. Машина остановилась. Дверь снова открылась, и холодный ночной воздух ворвался внутрь. Меня попросили выйти, и я послушно выбрался, чувствуя, как ноги подкашиваются. В участок мы вошли вместе. Свет внутри был слишком яркий. Та долгая ночь только начиналась для меня.  Кабинет был маленький и слишком светлый для ночи. Лампа над столом резала глаза, стены казались выцветшими, будто здесь всегда утро. Меня усадили на стул у стены. Я чувствовал, как спина липнет к пластику, и старался сидеть ровно. Старший опер говорил негромко, уже собираясь. Он был сухой, вытянутый, с тем самым видом человека, который давно живёт по графику и сегодня из него выбился. — Я поехал, — сказал он коллеге на ходу и взял ключи с одного из нескольких столов в кабинете. Потом повернулся, кивнул на меня. — Дальше сам. Мне домой надо. Матери плохо стало. Он сказал это без извинений — как факт. Наклонился к столу, быстро пролистал бумаги, что-то подчеркнул и положил ручку сверху. — Возьми стандартно. Без давления. Он свидетель. Тот кивнул, стоя в стороне. Я смотрел на них и пытался понять, как они между собой разговаривают, когда всё идёт по накатанной. Сухо. Без лишних слов, без объяснений. Старший опер надел куртку, бросил на меня короткий взгляд и вышел, оставив за собой запах табака и холод из коридора. Я остался наедине с тем, что помоложе. Он распахнул куртку, скидывая её с плеч, и повесил на спинку стула. И только тогда я заметил пистолет — в кобуре на поясе, чёрный, матовый. Он висел так близко, что мне показалось, я могу дотянуться. Я никогда не видел оружие не по телевизору. От этого внутри что-то неприятно сжалось. Он сел за стол, и кресло под ним скрипнуло. Вид у него был расслабленный: широкие плечи в белой футболке опущены, подбородок приподнят. Он подвинул ко мне небольшую бутылку с водой по поверхности стола. — Будешь? — сказал спокойно. — Или уже нахлебался? Я сначала кивнул, и уже когда потянулся к ней, понял шутку и перевёл на него взгляд. Он достал пачку сигарет из выдвижного ящика стола, пепельницу — и лишь когда вставил фильтр в губы, поднял на меня глаза. — Пиздец у вас шутки, — не сдержался я и неожиданно для себя улыбнулся. Мягкий пластик в руке чуть смялся, когда я отпивал воду небольшими глотками, стараясь не поперхнуться. Он затянулся молча, глядя на меня, а потом опустил взгляд на бумаги. Сигарета лениво тлела между пальцами, пока он пробегался глазами по написанному от руки кем-то другим, иногда хмурясь и с трудом разбирая почерк. — Марк Сафин. Я кивнул. Закрутил крышку и поставил бутылку на стол. — Давай договоримся, — начал он и снова посмотрел в бумагу, будто уже забыл моё имя. — Марк. Со мной на ты. Говоришь прямо и честно, чтобы мы оба быстрее пошли по койкам. Лады? Я снова кивнул. Допрос шёл довольно уверенно, но плавно, как будто без резких углов. Он задавал вопросы ровно, по порядку, иногда возвращался к одному и тому же, меняя формулировку. Где я был до этого. Что со мной случилось. Как пошёл к озеру. Во сколько. Что видел сначала. К чему прикоснулся. Я отвечал коротко, стараясь не думать лишнего и не уходить в детали. Иногда он останавливал меня жестом — мол, не перебивай, а просто слушай, — и я замолкал. Он писал много, но не всё подряд. Иногда откладывал ручку и смотрел на меня так, будто проверял не слова, а паузы между ними. Я ловил себя на том, что начинаю следить за его лицом: за тем, как он хмурится, как сжимает губы, когда что-то не сходится. Это почему-то отвлекало от собственного тела, от боли, которая уже начинала напоминать о себе. Пару раз он уточнял одно и то же — спокойно, без нажима. Я не чувствовал, что меня ловят. Скорее — что проверяют, не путаюсь ли я сам. В какой-то момент он сказал «ясно» и что-то подчеркнул в бумагах, и я выдохнул, будто прошёл контроль. Он откинулся на спинку кресла, потёр лицо ладонью и посмотрел на часы на запястье. — Сколько сейчас уже? — спросил я. — Начало четвёртого. — Блядь, — вырвалось у меня. — Рано на работу вставать? — серьёзно спросил он, и я начал улавливать его манеру шутить с каменным лицом. За окном что-то проехало слишком резко для ночи. Шум двигателя, короткий визг шин об асфальт и тишина.  Парень, не поднимая глаз от бумаг, сказал как бы между делом: — Твой батя, похоже. Слова попали в меня будто дротиком. Я сжался сразу, будто кто-то дёрнул внутри за верёвку. Плечи сами ушли вперёд, подбородок опустился. Я вдруг остро почувствовал всё: пирсинг кольца в ушах, которые горели и тянули мочки; торчащие крашеные пряди, липкие от воды; ссадину на переносице — она саднила, как напоминание. Хотелось вытереть лицо, спрятать уши, снять с себя всё это разом, но руки лежали на коленях, и я не шевельнулся. За окном хлопнула дверь. Голоса раздались глухо и неразборчиво. Шаги по коридору. Парень закрыл папку и отодвинул её к краю стола. — Ты чего? Батя твой, говорю, а не всадник. Чего ты напрягся? Я лишь взглянул на него и, кажется, в моих глазах уже читался страх. Я боялся отца больше, чем того трупа из озера. — Спокойно, — сказал он тише. — Сейчас выйдем. Я кивнул, хотя не был уверен, что смогу встать. В голове мелькнуло одно: почему именно сейчас. Почему так. Я смотрел в отражение тёмного оконного стекла за столом и видел себя чужим — мокрым, побитым, слишком заметным. И от этого становилось ещё холоднее. Он встал первым, быстро заканчивая с бумагами, и пошёл к двери. Я поднялся следом, медленно, стараясь не прихрамывать. Шум за дверью стал ближе. Сердце билось в горле. Я сделал короткий, осторожный вдох и шагнул к выходу, но не успел переступить порог. Отец возник будто из ниоткуда — прямо передо мной. Он окинул меня взглядом быстро, как будто ставил галочки. Уши. Волосы. Мокрая одежда. Ссадина. Его лицо на секунду застыло, и я еле успел открыть рот. — Пап, я… — начал я, спеша, путаясь. — Там правда… Удар пришёлся внезапно, с разворота. Ладонь обожгла щёку, будто приложили раскалённый металл. Голова дёрнулась в сторону, в ушах звякнуло. Я не упал, но на мгновение потерял опору. Он поднял на меня руку впервые. Раньше был только ремень, в глубоком детстве. И от этого было больнее всего. Кулаки и ноги тех пацанов были тупыми и грязными. Этот удар — чистый, точный и унизительный. Как печать. Я успел вдохнуть, и воздух застрял. — Ты чего творишь, отец?! — рявкнул молодой опер. Он оказался рядом мгновенно. Резко перехватил отца за руку и вывернул её так, что тот охнул — негромко, почти без звука. Его развернули к стене, прижали плечом, и всё произошло слишком быстро, чтобы я успел что-то понять. — Он же, блядь, несовершеннолетний, — жёстко сказал опер и повёл его в коридор. — Выходи. Сейчас.  Дверь закрылась за ними резко, прямо перед моим лицом, с коротким глухим хлопком. Я остался стоять посреди кабинета, а потом медленно сел обратно на стул. Ноги не держали. Щека горела так, будто её всё ещё держали. В горле стоял ком — не от боли, от обиды. Слёзы подступили сами, без разрешения. За дверью слышался разговор. Резкий, отрывистый голос опера сменялся иногда почти беззвучным — отцовским. Только редкие, глухие слова, как будто он говорил в стену. Я сидел и задыхался, чувствуя, как внутри что-то окончательно треснуло. Он даже не стал слушать. Ни секунды. Когда опер вернулся один, он закрыл за собой дверь и прошёл по кабинету мимо меня, не останавливаясь. Потом резко развернулся и встал напротив. — Какой-то он у тебя... ёбнутый, — низким голосом констатировал он. Я ожидал услышать что-то банальное — вроде «всё хорошо» или «пойди поговори с ним», — но явно не это. Я опустил голову, чтобы не улыбнуться. — Куришь? — бросил он, уже отворачиваясь к столу. Я невольно взглянул на его чёрные кроссовки. Наши взгляды столкнулись. Он заметил мои мокрые глаза и на секунду замер — не сочувственно, а оценивающе. Потом отвернулся сам. — Слушай, — выдохнул он вместе с дымом и сел рядом, так близко, что плечи почти соприкоснулись. — Мы не выбираем родителей. Повисла пауза. — Но ты уже парень взрослый. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и какое-то время смотрел в пол, выбирая слова. — Ты не обязан быть удобным. Я не знал, куда смотреть во время пауз. — И уж точно не обязан быть таким, каким ему хочется. Он хмыкнул — сухо, без смеха. — Это жизнь проще не делает, — сказал он, не глядя. — Зато делает её твоей. Он затянулся, стряхнул пепел в пепельницу резким щелчком. — Сейчас ты сделал всё правильно. Позвонил. Не убежал. Не начал врать. Это важнее осуждения. Он повернул ко мне голову и протянул сигарету — не предлагая, а как будто передавая. — Остальное переживёшь. Он уже вставал. — Не сегодня, — добавил он, делая шаг к двери. — Так потом. Я кивнул, хотя внутри всё ещё трясло. Осторожно сжал фильтр пальцами и затянулся его сигаретой. — И ещё, — бросил он через плечо, почти буднично. — Если он ещё раз решит так руки распускать — это уже не «семейное». Это другой разговор. И не с тобой. Он поправил джинсы и пошёл к двери. — Как вас… тебя зовут хоть? — зачем-то спросил я, выдыхая горький дым. От него становилось легче дышать. Обычный воздух казался чище после едкого дыма.  — Ян. Он уже толкнул дверь, но остановился, не оборачиваясь. — Сиди тут. Я вернусь и подброшу тебя обратно в лагерь. И… — он на секунду замолчал, поправляя кобуру и ремень. — Не кисни. Он сделал шаг — и тут же остановился, будто только сейчас услышал себя. — Ладно, херовая формулировка. Я всё равно выдохнул чуть свободнее. Улыбка сама потянулась к губам. Ян опустил голову и коротко улыбнулся — без тепла, без шутки, но уже не жёстко. Кивнул, будто ставя точку, и вышел. А я остался один с сигаретой, наблюдая, как дым тянется от горящего конца. Она тлела спокойно — и этим спокойствием заражала и меня.