Брак, навязанный звёздами

Несколько месяцев спустя. Пыль от последних битв давно улеглась, растворившись в кристально чистом воздухе новой эпохи. Хаос был не просто побеждён — он был стёрт из самой ткани реальности, оставив после себя лишь тихое, прочное, почти осязаемое спокойствие. Мир, истинный и хрупкий, наконец-то вздохнул полной грудью — и этот выдох не обжигал болью, а пах цветущей сакурой и свежим хлебом из соседней пекарни. На улицах Токио не было ни тени тревоги, только обычные заботы, звонкий детский смех, очереди за кофе и беззаботные планы на будущее. А для стражей, носивших в душах шрамы бесчисленных войн, наступило время, которое они едва смели желать, — время мира. Настоящего, выстраданного, почти нереального в своей тишине. Для Сейлор воинов это была пора, когда слово «завтра» перестало быть угрозой и превратилось в обещание. Они стояли на пороге не просто взрослой жизни, а судьбы, предначертанной звёздами. Но прежде чем принять бремя своих тронов, у них была передышка. Время осуществить маленькие, земные, такие хрупкие человеческие мечты. Ами Мизуно проводила дни в университетской библиотеке, но теперь не в поисках слабых точек очередного монстра, а погружённая в медицинские фолианты, испещрённые схемами сосудов и нервов. Её цель — кардиохирургия. Она хотела исцелять сердца не магией, а наукой и твёрдостью рук, даря жизнь так же, как когда-то защищала её. По вечерам, снимая очки и растирая уставшие глаза, она изучала голографические схемы планетарных систем Меркурия, медленно, но верно соединяя в себе будущего доктора и будущую мудрую правительницу. — «Магия лечит душу, — шептала она себе, — а наука — тело. И то и другое теперь — моя ответственность». Рей Хино официально вступила в управление храмом «Хикава». Дым сандалового дерева теперь пах не тревогой перед битвой, а густым, сладким умиротворением. Она собственноручно реконструировала одну из старых пристроек, создав небольшую школу для детей, где учила не только ритуалам очищения, но и тому, как находить внутреннюю гармонию, когда мир вокруг сходит с ума. Её огонь, такой яростный и беспощадный в бою, теперь согревал растерянные детские души и наставлял сбившихся с пути. Рей часто задерживалась допоздна на веранде, глядя на звёзды, и чувствовала, как Марс — воительница и жрица — готовится принять свой трон с гордо поднятой головой. Макото Кино наконец-то открыла двери своей кондитерской. Маленькое, уютное заведение под вывеской «Luna M» пахло ванилью, корицей, топлёным маслом и самым настоящим счастьем. Здесь она была не Сейлор Юпитер, сокрушающим врагов разрядами молний, а просто Макото — девушкой, чьи руки, способные наносить сокрушительные удары, теперь с нежностью и трепетом замешивали слоёное тесто. Её мечта о семье, большом столе и собственном доме начиналась здесь — с каждой булочки, каждого пирожного, испечённого с молитвой. «Сила нужна не только чтобы ломать, — думала она, вытирая муку со щеки. — Иногда она нужна, чтобы создавать». И сила Юпитера зрела в этой тихой, созидательной радости. Минако Айно с головой ушла в мир шоу-бизнеса, но не как Сейлор Ви, а как начинающая певица и актриса с глазами, полными света. Её энергия, всегда бившая через край, наконец обрела мирное, благодатное русло. Она записывала песни, в которых не было ни призывов к оружию, ни криков о помощи, — только истории о первой любви, верной дружбе и надежде, которая не умирает даже в самые тёмные времена. Мечта стать идолом, отложенная на годы бесконечных сражений, теперь расцветала с каждым новым аккордом. Венерианская улыбка, озарявшая самые мрачные дни войны, теперь дарила свет сценических рамп и сотням благодарных зрителей. Харука Тено и Мичиру Кайо стали лицом национальной сборной по автоспорту и перспективной художественной галереи соответственно. Харука мчалась по трассам, чувствуя в руках не бразды Сейлор Урана, а штурвал гоночного болида, воплощая свою безудержную скорость в чистом, честном спорте без жертв. Мичиру, чьё искусство когда-то предсказывало катастрофы, теперь писала полотна, полные безмятежной красоты и абсолютной гармонии. Их связь, прошедшая сквозь время, боль и расставания, была теперь их тихой гаванью. По вечерам они сидели на балконе, Харука обнимала Мичиру за плечи, и они вместе смотрели на звёзды — каждая думала о своём троне, но обе знали: они готовятся к этому вместе. Как две половинки единого целого. Сецуна Мейо, всё ещё выполнявшая обязанности хранительницы временных врат, стала самым дорогим и надёжным человеком для Хотару Томоэ (ведь Харука и Мичиру, при всей их любви, часто пропадали на тренировках и вернисажах). Хотару, наконец получившая шанс на нормальное детство и юность, с жадностью, почти с болью навёрстывала упущенное. Она увлекалась ботаникой, и её маленький сад на балконе был полон странных, прекрасных растений, каких не встретишь ни в одном земном учебнике. Фиолетовые цветы, светящиеся в темноте, травы, которые шептались на ветру… Сецуна наблюдала за ней с тихой, сдержанной, почти материнской нежностью, зная, что их судьбы — Сатурна и Плутона — навеки переплетены. Они учились быть не только стражницами, но и семьёй. И это было, пожалуй, самым трудным и самым важным их сражением. А в центре этого мирного, медленно крутящегося мира были Усаги Цукино и Мамору Чиба. Их отношения, выкованные в жертвах, смертях и возрождениях, теперь цвели в солнечном свете обычных, ничем не примечательных дней. Они гуляли по паркам, ели мороженое (в немыслимых, пугающих Мамору количествах со стороны Усаги), спорили о том, кто забыл закрыть окно, и строили планы. Не глобальные, не стратегические, а самые важные — планы на совместную жизнь. На то, как будут вместе стареть, спорить по утрам о каше и растить детей, у которых больше никогда не будет войны. Однажды тёплым вечером, сидя на крыше обсерватории, откуда был виден весь сияющий огнями Токио, они обсуждали детали того, о чём раньше боялись даже мечтать. — И торт должен быть многоярусным! — восторженно говорила Усаги, размахивая руками так, что Мамору пришлось отодвинуть свой кофе. — Как королевский! И с клубникой, и с шоколадом, и с безе, и с кремом из маскарпоне, и… — Поосторожнее с королевскими амбициями, — усмехнулся Мамору, поправляя прядь её волос, выбившуюся из хвоста. — Или ты хочешь, чтобы наш первый официальный выход в свет закончился тем, что я несу тебя на руках из-за сахарной комы? — Не смейся! — Она надула губы, но тут же расхохоталась, прижимаясь к его плечу. — Это же важно! Это не просто наша свадьба, Мамо-тян. Это… начало. Для всех. Они будут смотреть на нас — на будущую королеву Луны и короля Земли. Я хочу, чтобы это был самый красивый, самый счастливый, самый невероятный день. Чтобы он дарил надежду каждому, кто его увидит. Даже если они будут смотреть трансляцию из другого конца галактики. Мамору обнял её крепче, и его взгляд стал серьёзным, глубоким, но бесконечно тёплым. — Он и будет таким, — тихо сказал он. — Потому что в его центре будешь ты. Моя вечно неунывающая, вечно голодная, вечно спасающая мир принцесса. А потом — королева. И знаешь что? Я ни капли не боюсь. Потому что с тобой даже трон — это не бремя, а приключение. Они говорили о церемонии под сиянием Серебряного кристалла, о приёме в сияющем зале будущего дворца, о том, как пригласить всех — и друзей, и бывших врагов, нашедших наконец покой, и даже двух котов с Луны, которые, конечно, будут ворчать и требовать самый дорогой корм. Они мечтали о дне, который станет символом: война окончена, любовь победила, слёзы высохли, и теперь начинается эпоха созидания. — А ещё. — Усаги вдруг покраснела и опустила глаза, — я хочу, чтобы Луна в ту ночь была полной. Чтобы она смотрела на нас и… помнила. Мамору ничего не ответил. Он просто поцеловал её в макушку, и в этом молчании было больше обещаний, чем в любых словах. *** Казалось, ничто не могло омрачить этот идиллический рассвет их жизней. У каждого была своя мечта, свой путь, своя планета, затаившая дыхание в ожидании своей правительницы. Они учились, творили, любили, ссорились из-за пустяков, мирились, растили свои маленькие, такие хрупкие сады счастья. Но в самой глубине космоса, в той пугающей тишине, что наступает после окончательной победы, всегда рождается новый шепот. Троны внешних планет — Урана, Нептуна, Плутона, Сатурна — не были просто символами власти. Они были точками силы, маяками в новой, едва устоявшейся гармонии. И занять их означало не только обрести могущество, но и стать мишенью. Стать заметной. Стать уязвимой. Пока воительницы наслаждались миром, смеялись над глупыми шутками и украшали свои будущие залы цветами, тени от их корон уже ложились на землю. Тонкие, почти незаметные, они тянулись из тех уголков вселенной, где старый Хаос оставил свои ядовитые семена. И эти семена, увы, дали всходы. Тени обретали форму. Форму новых, ещё неизвестных вызовов. Но сегодня об этом не думал никто. Сегодня было время мечтать. А завтра… Завтра им предстояло защищать эти мечты уже в новом качестве. Как королевы своих миров. *** Сегодня Харука была свободна. По-настоящему, на сто процентов свободна. Воздух всё ещё пах жжёной резиной и победой — вчерашняя гонка прошла на ура, и она снова взошла на высшую ступень пьедестала, сжимая над головой тяжёлый золотой кубок. Адреналин уже улёгся, оставив после себя только приятную, тягучую усталость в мышцах и одно-единственное желание — разделить этот триумф с самым близким человеком. Она представляла, как приедет за Мичиру, как та выйдет к ней — элегантная, пахнущая акварелью и морем, — как они поедут в тот новый итальянский ресторан у залива, как Харука будет смотреть, как закат играет в её аквамариновых волосах, и смеяться над чем-нибудь совершенно незначительным. Например, над тем, как смешно ведущий прокомментировал её финиш. Она уже набирала номер, небрежно прислонившись к открытому кабриолету, когда на экране телефона вспыхнуло не имя возлюбленной, а сухое, официальное слово — «Отец». Харука нахмурилась. Звонок родителей сейчас был… несвоевременен. Очень. Нет, она не стыдилась их, но каждая такая беседа неизменно заканчивалась одним и тем же: чувством, что её пытаются запихнуть в чужую, тесную форму. — Алло? — Её голос прозвучал осторожнее, чем ей хотелось бы. Голос в трубке был не просто строгим. Он был вырезан из льда и гранита, лишён тех редких, скупых ноток тепла, которые она порой в нём улавливала в минуты особой семейной близости. Это был голос не отца — это был голос главы клана Тено. — Харука. Ты свободна сегодня вечером. Это не было вопросом. Это был приказ, облачённый в вежливую форму. — Да, но у меня есть планы, я… — Твои планы отменяются, — голос перебил её, не оставляя ни миллиметра пространства для дискуссии. — Мы ждём тебя в ресторане «Кангаэн» в семь. Там же будет твоя мать. Не опаздывай. Харука почувствовала, как по спине пробежали мурашки — нет, не от страха, от глухого, вязкого раздражения, которое всегда поднималось в ней при таком тоне. — «Кангаэн»? Пап, это же… — Она запнулась, подбирая слово, которое не прозвучало бы оскорблением. — Это же место, где даже ложки кладут под линейку. — Мы знаем, что это за место. Именно поэтому. И, Харука… — В голосе отца прозвучало откровенное, ледяное неодобрение. — Оденься во что-то… приличное. Не в эти твои… Ты понимаешь, о чём я. Это было последней каплей. Харука сжала телефон так, что пластиковый чехол жалобно хрустнул. — Я выгляжу нормально! — выпалила она, и её голос опасно завибрировал. — На мне удобная одежда, в которой я могу дышать и двигаться. Я же не на светский раут собралась, а к родителям! Или вы хотите видеть меня в смокинге? Потому что это я ещё могу… — Харука. Отец вздохнул. Этот звук — короткий, ледяной выдох — был полон такого разочарования, такой тяжёлой, всепоглощающей печали, что Харука на миг почувствовала себя снова той маленькой девочкой, которая вечно не соответствовала ожиданиям. Которая бегала быстрее мальчишек, дралась с обидчиками и отказывалась надевать банты. — Ты — дочь этого дома. И ты будешь выглядеть соответственно. Мы знаем о твоих… увлечениях. Гонки, эта… — Он запнулся, словно подбирая слова помягче, но не нашёл, — мальчишеская одежда. Но сегодня это неуместно. Мы хотим видеть тебя в платье. Это не обсуждается. Короткие гудки ударили по уху, как пощёчина. Харука замерла, глядя на потухший экран. В голове гудело. Потом, не выдержав, она с силой швырнула телефон на пассажирское сиденье — тот отскочил от подголовника и упал в коврик. Из её горла вырвался глухой, рваный крик бессильной ярости, и она с размаху ударила кулаком по рулю. Машина жалобно гуднула. Рёв двигателя был бы сейчас куда уместнее, чем эта унизительная тишина. Она ненавидела это. Ненавидела этот давящий, пропитанный вековыми традициями тон, эти клетки ожиданий, сковывавшие хуже любой брони. Она могла бросить вызов гравитации на крутом вираже, разогнаться до трёхсот на прямом отрезке, сразиться с космическим чудовищем, не моргнув глазом. Но против холодного, непреклонного авторитета родителей её воля сталкивалась с глухой, непробиваемой стеной, о которую разбивались все её победы. — Да что им от меня нужно?! — спросила она у пустого неба, но небо, как назло, было безоблачным и равнодушным. Сдерживая новый рык, она резко тронулась с места, шины жалобно взвизгнули, оставив на асфальте две чёрные полосы. Она направлялась не к дому Мичиру, а к своей пустой, пахнущей только ею квартире. Мысли лихорадочно метались, как перепуганные птицы в клетке. Зачем? Что случилось? «Кангаэн» — один из самых дорогих, чопорных и пафосных ресторанов в городе, место, где за столиками в полумраке заключались крупнейшие сделки и решались человеческие судьбы. Её туда никогда не приглашали. Никогда. Только не сейчас. Только не сегодня, когда у неё были свои планы, своя маленькая, честно заслуженная победа и своя любовь, терпеливо ждущая её в галерее, полной света и красок. Она сбросила скорость, вытерла тыльной стороной ладони влажный лоб и всё-таки нажала на вызов. — Мичиру… — голос сел, прозвучал хрипло и виновато. — Прости. Мне нужно отменить наш вечер. На том конце провода — короткое молчание. Потом мягкий, спокойный, как прилив, голос возлюбленной: — Что случилось, Харука? Голос у тебя странный. На тебя никто не напал? — Хуже, — горько усмехнулась Харука. — Родители. Экстренный вызов. В «Кангаэн». В платье. — Она выпалила это с таким отвращением, будто речь шла не о вечернем наряде, а о тюремной робе. На том конце провода наступила короткая, тягучая пауза. Мичиру знала эту историю лучше, чем кто бы то ни было. Она была рядом, когда Харука впервые сорвалась на крик после семейного ужина. Она видела, как гаснут глаза её возлюбленной после долгих разговоров с отцом. — Я понимаю, — сказала Мичиру, и в её голосе не было ни капли осуждения, только тихая, мудрая поддержка. — Это важно для них. И, как ни крути, для тебя тоже. Ты — их наследница. — Я наследница Урана! — вырвалось у Харуки, и в голосе впервые зазвучала не просто злость, а что-то большее: острая, режущая боль от осознания глубокого, почти неразрешимого раскола между двумя её судьбами. — А они хотят, чтобы я была наследницей их чёртовой бизнес-империи в платье от кутюр и с жемчугом на шее! — И ты будешь и той, и другой, — мягко, но твёрдо, как сталь, обёрнутая в шёлк, сказала Мичиру. — Ты сильнее этого, Харука. Сильнее их ожиданий, сильнее этого платья, сильнее всего этого… чуждого тебе блеска. Ты уже прошла через такое, о чём они даже не догадываются. Сходи. Узнай, что они хотят. Просто выслушай. А потом… — Её голос потеплел, и Харука почти физически ощутила эту улыбку, — потом мы поужинаем там, где ты захочешь. И в чём ты захочешь. Хоть в гоночном комбинезоне. Я буду ждать. Сколько понадобится. Сила, струившаяся из этих слов, была иного рода. Не давящая, как воля отца, а поддерживающая, как ветер под крыльями. Харука выдохнула — долго, шумно — и разжала побелевшие пальцы на руле. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я… позвоню, как только закончится этот балаган. Она сбросила вызов и на мгновение прикрыла глаза. В зеркале заднего вида отражалось её собственное лицо — уставшее, напряжённое, с непокорными прядями, выбившимися из хвоста. «В платье, — с отвращением подумала она. — В треклятом платье». Но внутри, где-то глубоко, уже загорался маленький, упрямый огонёк. Она не сдастся. Она придёт в этом платье — но останется собой. А потом вернётся к Мичиру. И ни один «Кангаэн» в мире не сможет этого изменить. *** «Кангаэн» встретил её гулкой, дорогой тишиной, нарушаемой лишь далёким звоном хрусталя и приглушёнными, как заговорщицкий шёпот, разговорами. Воздух здесь был густым, как сироп, — пропитанный ароматами изысканных блюд и холодным, стерильным запахом денег, от которого у Харуки всегда сводило скулы. Она вошла под руку с метрдотелем, чувствуя, как каждый шаг на непривычно высоких каблуках отдаётся в висках глухим, неловким эхом. Чёрное платье, навязанное матерью, облегало фигуру, будто жидкая тень, но для неё оно было доспехами из паутины — красивыми, хрупкими и стесняющими каждое движение. Глубокое декольте и вызывающе высокий разрез на бедре заставляли её ловить на себе липкие, оценивающие взгляды мужчин, от которых она предпочла бы спрятаться за рулём своего болида, на скорости 250 километров в час. Платье принцессы Урана — её истинное, родное облачение — было символом силы и свободы. Это же платье было символом сделки, которую она ещё не знала, но уже чувствовала всем нутром. За столиком в глубине зала, у панорамного окна с видом на ночной город, сияющий миллионами холодных огней, сидели её родители. Оуэн Тено — осанка прямая, как стальной прут, седина на висках, взгляд оценивающий и пустой. Патриция Тено — безупречная, как всегда: макияж ни пылинки, платье от кутюр, но в уголках её губной помады Харука вдруг уловила напряжение, которого раньше никогда не видела. Маленькую трещинку в идеальной маске. Девушка молча подошла к столу. Метрдотель отодвинул для неё стул — с той почтительной осторожностью, с какой обращаются с дорогой, но опасной вещью. — Мама. Папа. Её голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, словно она докладывала обстановку на командном пункте. Она села, отметив краем глаза, что перед ней уже стоит тарелка с изысканной закуской — мусс из лосося с икрой, — которую она не заказывала. Её участие в выборе ужина, как и в выборе наряда, как и во всём остальном, видимо, не требовалось. — Ты выглядишь приемлемо, — констатировал Оуэн, его взгляд скользнул по платью, по декольте, по разрезу — холодно, будто он проверял товар на соответствие стандартам. — Мы рады, что ты смогла найти время в своём… насыщенном графике. Харука пропустила эту колкость мимо ушей. Её терпение, и без того истончившееся за сегодняшний день, было на исходе. Она не притронулась к муссу. — Что происходит? — спросила она тихо, но так, что в этом шёпоте слышался рык. — Почему вся эта… секретность? «Кангаэн», платье, срочный вызов. Говорите прямо. Без предисловий. Родители обменялись быстрым, значимым взглядом — тот самый безмолвный диалог, который всегда означал, что они уже всё решили без неё. Заговорила Патриция, её голос был гладким, как шёлк, но с жёсткой, режущей подкладкой из стали. — Дорогая, ситуация… сложилась. У отца в последнее время были серьёзные проблемы с бизнесом. Несколько ключевых контрактов сорвались в последний момент, инвестиции не окупились. Моя галерея также переживает не лучшие времена — кризис ударил по рынку искусства первым. Финансовый кризис затронул многие сферы. Мы балансируем на грани. Оуэн тяжело вздохнул, отложив вилку с таким видом, будто сам факт этого разговора был для него унизителен. — Короче говоря, дела идут катастрофически. Наш капитал тает, как лёд под солнцем. Нам нужна поддержка. Серьёзная. И немедленная. Харука почувствовала ледяную тяжесть в желудке — не голод, нет, а что-то другое, похожее на проглоченный камень. Она смотрела на их невозмутимые лица, на их идеальные причёски и дорогие костюмы, и её собственная тревога росла, пульсируя где-то под рёбрами. — И что же вы хотите от меня? — спросила она медленно. — Я помогаю, чем могу, но мои гоночные призовые — это капля в море для ваших масштабов. Вы это знаете. — Именно поэтому. — Патриция наклонилась вперёд, и её глаза, всегда такие спокойные, вдруг заблестели новым, неприятным блеском — блеском отчаяния, приправленного расчётом. — Нам предложил помощь один очень влиятельный человек. Его семья обладает необходимыми ресурсами, чтобы вытащить нас из этой пропасти. Он готов инвестировать, восстановить репутацию, спасти всё. Буквально всё. Харука медленно моргнула. Сердце начало биться чаще, отстукивая тревожный, нарастающий ритм. Она почувствовала, как под платьем выступает холодный пот. — Кто? — выдохнула она. Патриция улыбнулась, но это не была улыбка радости или облегчения. Это была улыбка человека, который зашёл слишком далеко и уже не может повернуть назад. — Ты его помнишь, милая. Карл Уинтер. Сын наших старых друзей, соседей по поместью в Осаке. Вы общались в детстве, он всегда был таким… внимательным к тебе. Имя ударило, как пощёчина. Как удар под дых. Карл. Карл с жирными, потными руками и наглым, властным взглядом, который в подростковом возрасте считал, что может безнаказанно «случайно» касаться её, запирать в комнатах на вечеринках, шептать на ухо гадости, от которых тогда, в шестнадцать, у неё подкашивались колени — не от страха, от ярости. Карл, при виде которого у неё до сих пор сжимались кулаки и сводило челюсть. Он был старше её на несколько лет, избалованный, наглый, уверенный в своей безнаказанности, и его «внимание» всегда было формой мягкого, вкрадчивого насилия. Харука почувствовала, как её пальцы впиваются в ткань скатерти под столом — с такой силой, что побелели костяшки. Голос, когда она заговорила, стал низким, опасным, почти нечеловеческим. — Я помню. — Он вырос, стал серьёзным человеком, — продолжил Оуэн, невозмутимо игнорируя ледяной тон дочери. — Возглавляет европейский филиал семейного холдинга. И он проявил к нашей ситуации… личный интерес. Связался с нами сам, предложил помощь без всяких предварительных условий. Личный интерес, Харука. Отец выделил эти два слова так, что они повисли в воздухе, как приговор. В воздухе между ними повисла густая, удушающая тишина. Харука смотрела на своих родителей — на их аккуратно накрашенные лица, на их безупречные костюмы, на их спокойные, расчётливые глаза — и мир вокруг неё поплыл, потерял чёткие очертания. Шикарный ресторан, приглушённый свет, вид на ночной Токио — всё это стало декорацией, фальшивой и ненужной. Единственной реальностью были их слова, вонзившиеся в неё, как лезвия. Три слова. Он хочет жениться. Она уже знала, что последует дальше. — К чему… всё это? — наконец выдавила она, и её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, будто говорил кто-то другой. — Платье. Этот ужин. Эта история с Карлом. К чему вы ведёте? Она уже знала. Но хотела услышать. Хотела, чтобы они сказали это вслух — своими ртами, своими голосами. Оуэн Тено отпил вина — красного, густого, как кровь. Его движения были размеренными, будто он обсуждал квартальный отчёт, а не судьбу собственной дочери. — Мы уже сказали. Наш бизнес на грани краха. Деньги Карла — единственный шанс восстановить всё. Сохранить то, что строилось поколениями. Его семья готова стать нашим финансовым щитом. Но при определённых условиях. — Каких? — спросила Харука, и в этом одном слове было столько холода, что, казалось, на окнах выступил иней. Патриция положила свою изящную, идеально наманикюренную руку на руку мужа. Её взгляд, обращённый к дочери, был неумолим. В нём не было злорадства — была только холодная, расчётливая необходимость. — Харука, дорогая. Он хочет жениться на тебе. Это и есть условие. Прочный, официальный союз двух семей. Брачный контракт, кольцо, церемония. Это решит все наши проблемы. Все до одной. Удар был настолько прямолинейным, настолько циничным и наглым, что на долгую, тягучую секунду Харука лишилась дара речи. Она просто смотрела на родителей широко раскрытыми глазами, и в её голове билась только одна мысль: — «Они серьёзно. Боже, они говорят это совершенно серьёзно». А потом шок сменился волной горячего, обжигающего возмущения. Она резко выпрямилась, скатерть натянулась под её пальцами. — Вы… — голос её дрогнул, но тут же окреп, зазвенев сталью. — Вы хотите выдать меня замуж? Продать? Как вещь на торгах? — Она переводила взгляд с отца на мать, и в её глазах горело то, чего они, возможно, никогда в них не видели: чистая, неприкрытая ярость. — Вы не можете этого сделать! Я не какая-то акция, которую можно обменять на спасение капитала! Я — ваша дочь! — Именно поэтому мы с тобой и говорим, — холодно отрезал Оуэн. — Вместо того чтобы устраивать сцену, подумай о семье. Ты всегда была нашей гордостью, Харука. Теперь пришло время доказать это на деле. — Гордостью?! — Она почти рассмеялась — горько, надрывно. — Вы меня даже не знаете! Вы не знаете, кем я стала, через что прошла! — Она сделала резкий вдох, пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно дрожал. — Я могу помочь! У меня есть деньги! Мои гонорары от гонок, спонсорские контракты, призовые! Я отдам всё! Всё до копейки! Только не это. Только не… он. — Твои «гонорары». — Оуэн произнёс это слово с ледяным презрением, будто речь шла о карманных деньгах нашкодившей школьницы. — Это карманные расходы по сравнению с тем, что нужно. Игра девочки-сорванца. Это несерьёзно, Харука. Всё уже решено. Карл прилетает через неделю для обсуждения деталей помолвки. — РЕШЕНО? — Она не смогла сдержать крик — резкий, срывающийся на визг, привлекая к их столику десятки осуждающих взглядов. В шикарном ресторане такие эмоции были дурным тоном. Ей было плевать. — Без моего согласия? Вы решаете за меня мою жизнь, будто я малолетняя идиотка? — Мы твои родители, — холодно парировала Патриция, и в её голосе не было ни капли сомнения. Только непробиваемая уверенность в собственной правоте. — Мы знаем, что для тебя лучше. — Лучше? ЛУЧШЕ? — Харука горько усмехнулась, и в её глазах, которые никогда не знали страха перед врагами, заблестели предательские слёзы — слёзы ярости и унижения. — А почему тогда не Кэтрин? — спросила она, и её голос вдруг стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалось шипение раненого зверя. — Почему мою идеальную, примерную, послушную старшую сестру не выдают за этого… Карла? Она ведь как раз ищет выгодную партию. Она создана для таких сделок. Наступила тяжёлая, вязкая пауза. Родители переглянулись — тот самый безмолвный, многозначительный взгляд, которым взрослые обмениваются, когда обсуждают непослушного ребёнка. И в этой молчаливой коммуникации Харука прочла всё то, что боялась признать даже самой себе долгие годы. — Кэтрин… — начала Патриция, подбирая слова, но Харука перебила её, и в её голосе зазвучала горькая, едкая, почти страшная усмешка человека, который наконец-то увидел правду. — А, понятно. Кэтрин. — Она медленно кивнула, и капли слёз упали на скатерть. — Она всегда была вашей любимой дочерью. Вашей гордостью. Идеальная леди, будущая наследница вашего «славного рода». Вы о ней заботитесь. Её бережёте. Холите и лелеете. А я… — Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, — я всегда была проблемой. «Пацанка». Гонщица. Сорванец, которого стыдно показать в приличном обществе. Та, которую можно списать со счетов. Та, которой можно пожертвовать, чтобы сохранить фамильный лоск и благосостояние — для неё. Для Кэтрин. Я всегда это чувствовала, но боялась признаться. Теперь… теперь вы сами это подтвердили. — Харука, это не так, — сухо бросил Оуэн, но в его тоне не было ни капли убедительности — только раздражение от того, что дочь посмела заговорить так прямо. — Решения принимаются из прагматичных соображений. Карл проявил интерес именно к тебе. Брак состоится. Точка. — Я НЕ ЛЮБЛЮ ЕГО! — выкрикнула она, и этот крик был настолько громким и отчаянным, что официант в трёх метрах замер с подносом. Она резко взмахнула рукой, сметая со стола бокал с водой. Хрусталь разбился с мелодичным, болезненным звоном, осколки разлетелись по белому полу, вода растеклась холодной лужей. — Я даже терпеть его не могу! Он отвратителен! Он прикасался ко мне, когда мне было шестнадцать, и я до сих пор чувствую эти руки на своей коже! Я люблю другого человека! — Мы знаем о твоих… извращённых наклонностях, — прозвучал леденящий душу голос Патриции. Она произнесла это так, будто речь шла о смертельном грехе. Её идеальное, безупречное лицо исказилось гримасой брезгливости, которую невозможно было скрыть. — Эта… художница и скрипачка. Мичиру Кайо. Дочь из приличной, но обедневшей семьи. Мы не позволим, чтобы наша дочь опозорила благородный и древний род Тено таким позорным, противоестественным образом. Чтобы о нас шептались, как о семье, которая вырастила… — Она поморщилась, будто слово обжигало ей язык, — лесбиянку. Слова повисли в воздухе, отравленные ядом ханжества, лицемерия и холодного презрения. Харука отшатнулась, будто её ударили по лицу — нет, хуже. Будто ей плюнули в душу. Весь мир сузился до их осуждающих, чужих, почти нечеловеческих лиц. Вся её сила, вся мощь Сейлор Урана, способная сокрушать врагов и отражать удары из космоса, оказалась бесполезной против этого старого, земного, такого уродливого предрассудка. Она смотрела на мать — женщину, которая родила её, которая кормила её грудью, которая учила её ходить — и не узнавала её. Перед ней сидела не мать. Перед ней сидела чужая, холодная статуя, для которой репутация была дороже счастья собственного ребёнка. В этот момент Харука поняла окончательно и бесповоротно: рассказать им правду о себе. О своей миссии. О планете Уран, чьей принцессой и защитницей она является. Бессмысленно. Они не поверят. Или, что ещё хуже, — используют и это против неё. Объявят сумасшедшей. Изолируют. Запрут в клинике «для её же блага». — Вы… — Её голос сорвался, превратился в хриплый, едва слышный шёпот. — Вы не имеете права. — Мы имеем всякое право, — холодно, чеканя каждое слово, произнёс Оуэн. Он медленно поднялся из-за стола, и его высокая, прямая тень накрыла её, как надгробная плита. — Либо ты выходишь за Карла, и наш род получает шанс на возрождение. Либо… Он сделал паузу — длинную, театральную, давая словам набрать вес, вдавиться в её сознание, как раскалённое клеймо. — Либо я сделаю так, что имя Харуки Тено будет опозорено на весь мир. Фальсифицированные допинговые скандалы, подкуп судей, компрометирующие фотографии, слитые в жёлтую прессу… — Он говорил спокойно, будто перечислял пункты делового плана. — У меня ещё остались связи, чтобы это устроить. Твоя гоночная карьера, твоя «свобода», твоя жизнь, которую ты так любишь, — всё превратится в прах. И твоя… — Он с силой, с отвращением выдохнул это слово, — подруга. Мичиру Кайо. Она тоже не избежит внимания. Скандалы, суды, разорение галереи, уничтожение репутации. Мы разорим её дотла. Выбор за тобой, Харука. Всё просто. Это был ультиматум. Чистый, безжалостный, выверенный шантаж. Не от врага, не от монстра из космоса — от собственного отца. Харука смотрела на него и видела в его глазах не отцовскую любовь, не боль, не сожаление — а холодную, расчётливую решимость полководца, готового без колебаний принести в жертву солдата ради победы. Она перевела взгляд на мать — и увидела лишь молчаливое, ледяное согласие. Одобрение. В её груди что-то оборвалось. Лопнуло. Разлетелось на тысячи острых осколков. Огромная, невесомая сила Урана, способная раскачивать океаны и сдвигать небеса, оказалась скована простыми человеческими подлостью и шантажом. Потому что она любила их. Несмотря ни на что. Несмотря на годы холодности, на вечные упрёки, на это унижение прямо сейчас. И эта любовь, эта глупая, иррациональная, дочерняя преданность, в данный момент оказалась её самой уязвимой точкой. Её слабостью. Секунды тишины растянулись в бесконечность. В зале играла тихая, безликая музыка. Где-то звенели бокалы. Люди жили своей обычной, счастливой жизнью. А её мир рушился. Потом Харука опустила голову. Плечи, всегда такие гордые, такие прямые, всегда расправленные, будто она готовилась отразить удар, — ссутулились под невидимым, чудовищным грузом. — Хорошо. Слово вышло тихим, безжизненным, выдохнутым вместе с последней каплей надежды. — Я согласна. Оуэн медленно кивнул — коротко, удовлетворённо, будто подписал выгодный контракт. Патриция позволила себе лёгкую, едва заметную, но победоносную улыбку. Они победили. Они сломали свою непокорную дочь. — Рада, что ты проявила благоразумие, — сказала Патриция, и в её голосе не было ни тепла, ни облегчения — только спокойная уверенность человека, который никогда не сомневался, что всё будет именно так. Харука не слышала. Она поднялась — медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Машинально поправила душащее её декольте чёрного платья. Этого платья-капкана, платья-клетки, ставшего символом её капитуляции. — Я пойду. Она вышла из ресторана, не оглядываясь. Не взглянув на них ни разу. Потому что знала: если обернётся, если увидит их довольные, чужие лица — она либо разрыдается, либо убьёт. И то и другое было одинаково неприемлемо. Ночной ветер обжёг её лицо — солёный, холодный, живительный. Она шла босиком по асфальту, сжимая в одной руке туфли, в другой — ключи от машины. Никто не смотрел на неё. Никому не было дела до девушки в дорогом чёрном платье, размазывающей по щекам тушь. Она села в машину, но не завела мотор. Просто сидела, уронив руки на руль, глядя в темноту перед собой — пустым, мёртвым взглядом. В голове гудело. Сердце болело так, будто его проткнули ледяным копьём. Её мир, который она только что с таким трудом и такой радостью начала отстраивать заново — мир после победы над Хаосом, мир, где можно было мечтать, — разлетался на осколки. Её мечты о будущем с Мичиру. Её любовь, которой она так дорожила. Её клятва защищать новую эру, новую жизнь. Всё это теперь висело на волоске. Из-за денег. Из-за родителей. Из-за какого-то Карла с жирными руками. И где-то глубоко внутри, там, где минуту назад была только пустота и ледяное отчаяние, начало клокотать что-то ещё. Тихая, вязкая, всепоглощающая ярость. Ярость Урана. Ярость воительницы, которую загнали в угол, но не сломали. Она не знала, что сделает. Она не знала, как выберется из этой ловушки. Но она знала одно: она не сдастся. Не сегодня. Не за этого мерзавца. Не так. Она подняла голову и посмотрела на звёзды — на ту, далёкую, ледяную, прекрасную, что звалась Ураном. — Помоги мне, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста. Я не знаю, что делать. Звёзды молчали. Но в их молчании она почувствовала что-то — не ответ, но присутствие. Тихий, древний, вселенский укор: — «Ты — принцесса Урана. Ты сильнее этого. Вспомни, кто ты». Она глубоко вдохнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — размазав тушь по щеке, как боевую раскраску. И завела мотор. Нужно было ехать. Нужно было к Мичиру. Нужно было рассказать ей правду. И вместе — только вместе — они что-нибудь придумают. Должны придумать. Потому что если нет — то всё было зря. Все битвы, все жертвы, вся любовь. Продолжение следует…