Брак, навязанный звёздами

Дверь в большой, светлый двухэтажный дом, ставший их общим пристанищем, открылась почти бесшумно — только мягкий щелчок замка нарушил вечернюю тишину. Харука вошла в прихожую, и её сразу же обступили знакомые, такие родные запахи: свежей краски с ещё не просохших картин Мичиру, ароматного травяного чая, который так любила заваривать Сецуна по вечерам, и далёкий, сладкий, чуть приторный аромат цветов из комнаты Хотару — там всегда цвело что-то необычное, почти волшебное. Обычно этот дом дышал покоем, теплом и безмолвной любовью. Здесь было безопасно. Здесь можно было снять доспехи и просто быть собой. Сейчас Харука ощущала его как нечто чужое, враждебное. Будто стены смыкались вокруг неё, будто потолок давил на плечи, будто воздух стал густым и липким, как патока. Она стояла в прихожей, не снимая лёгкое пальто, наброшенное поверх того самого чёрного платья — того самого, которое она так и не решилась скомкать и выбросить по дороге. Платье жгло кожу, как раскалённое клеймо. Пальто не спасало. Ничто не спасало. Она смотрела на свои босые ноги — туфли она так и несла в руке, забыв их поставить, — и не могла заставить себя сделать следующий шаг. — Харука? Голос Мичиру прозвучал из гостиной — мягкий, тёплый, но насторожённый, как у кошки, почуявшей опасность. В доме было тихо, и этот голос разнёсся эхом, ударив Харуку прямо в грудь. Мичиру вышла на свет — в простом домашнем платье, с распущенными волосами, пахнущая морем и акварелью, такая красивая, такая родная, такая… недосягаемая сейчас. Её аквамариновые глаза, обычно лучистые и спокойные, сразу же, с одного взгляда, прочли всё. Осанка Харуки, обычно такая гордая, такая раскованная, будто она готова была взлететь, — теперь была сломлена. Плечи, всегда расправленные, словно для удара, — теперь ссутулились под невидимым грузом. Взгляд, избегающий встречи, был пустым и где-то очень далёким — там, куда Мичиру не могла достучаться. — Что случилось? Ты… — Мичиру сделала шаг вперёд, протягивая руку, но замерла, не дойдя. — Ничего, — голос Харуки был плоским, безжизненным, механическим. Как у робота, у которого сели батарейки. — Устала. Пойду спать. Она сделала шаг к лестнице — резкий, неловкий, будто забыла, как ходить. Каблуки в её руке звякнули друг о друга. — Харука, подожди… Мичиру мягко, но настойчиво взяла её за руку. Прикосновение, обычно такое желанное — от которого по коже бежали мурашки и сердце начинало биться чаще — теперь заставило Харуку вздрогнуть, будто от удара током. Она резко, почти грубо одернула руку, словно обожглась. — Пожалуйста, не надо. Не сейчас. В её тоне прозвучала такая ледяная, такая чуждая отстранённость, что Мичиру отступила на шаг, будто её ударили. Её глаза расширились, в них мелькнуло непонимание, потом боль, потом страх. Не страх за себя — страх за Харуку. В дверном проёме кухни бесшумно появилась Сецуна. Её острый, всё замечающий взгляд мгновенно оценил ситуацию: дрожащие, побелевшие пальцы Харуки, сжимающие туфли; её бледное, застывшее, почти восковое лицо; раненое, беззащитное недоумение в глазах Мичиру; напряжение, повисшее в воздухе, как перед грозой. За спиной у Сецуны мелькнула Хотару — её детское, но мудрое не по годам лицо стало серьёзным, почти взрослым. Она выглянула из-за плеча Сецуны, и в её огромных глазах, видевших столько боли и смерти, промелькнула тревога. Она ничего не сказала — только сжала пальцами край дверного косяка так, что побелели костяшки. Никто не произнёс ни слова. Тишина в доме стала плотной, почти осязаемой. Где-то тикали часы. Где-то за окном шуршали шины проезжающих машин. А здесь, внутри, время остановилось. Харука, не глядя ни на кого, быстро поднялась по лестнице — ступенька, вторая, третья. Её босые ступни тихо ступали по дереву. Пальто сбилось набок, но она не поправила. Она даже не заметила. В конце коридора — дверь в её комнату. Ручка. Скрип. И дверь закрылась с тихим, но окончательным, бесповоротным щелчком. *** В гостиной повисла тишина. Мичиру всё ещё стояла на том же месте, глядя на лестницу, будто надеялась, что Харука вернётся, скажет, что это была шутка, обнимет её. Но лестница пустовала. — Что с ней случилось? — тихо спросила Хотару, выходя из-за спины Сецуны. В её голосе дрожала детская беспомощность, но глаза были серьёзными, как у старой женщины. — Не знаю, — так же тихо ответила Мичиру, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала растерянность. — Она никогда… Она никогда так не отстранялась. Даже после самых тяжёлых боёв. Сецуна медленно покачала головой, её лицо было непроницаемым, но в глубине тёмных глаз что-то блеснуло — может быть, догадка. — Это не битва, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Это что-то другое. Что-то, против чего её сила бессильна. Она перевела взгляд на закрытую дверь в конце коридора — туда, где за тонкой стеной молчала и задыхалась от боли принцесса Урана. — Оставьте её на время, — добавила Сецуна. — Она заговорит, когда будет готова. А пока… будем рядом. Просто будем. Мичиру кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на лестницу, и в её глазах медленно зажигался новый огонь — не страх и не боль, а решимость. Что бы ни случилось, что бы ни сломало Харуку — она будет рядом. Она дождётся. Она вытащит её обратно на свет. Даже если для этого придётся сражаться не с монстрами, а с целым миром. *** На следующий день странность не рассеялась — она сгустилась, как туман перед бурей. Харука вышла к завтраку, одетая в свой привычный, удобный спортивный костюм, но это был лишь жалкий маскарад, театральная маска, которую она натянула на разбитое лицо. От той свободной, сияющей, почти электрической энергии, что была её сутью — той самой, что заставляла воздух искриться, когда она входила в комнату, — не осталось и следа. Она двигалась как автомат: механические шаги, пустой взгляд, руки, которые когда-то твёрдо держали штурвал болида, теперь безвольно висели вдоль тела. Она ела, не замечая вкуса — намазывала джем на тост, откусывала, жевала, глотала, не чувствуя ничего. Отводила глаза от взглядов, полных беспокойства, потому что знала: если встретится с ними глазами — не выдержит, разрыдается, всё расскажет. А рассказывать было нельзя. За столом в большой, светлой кухне собрались почти все. Мичиру сидела рядом, наливая чай, но её руки слегка дрожали. Сецуна заняла своё обычное место у окна с чашкой чёрного кофе, её лицо было непроницаемо, но она не сводила с Харуки внимательных, всё замечающих глаз. Хотару примостилась на табурете, теребя край фартука, и то и дело бросала на старшую подругу тревожные взгляды. — Харука, — осторожно, как сапёр на минном поле, начала Мичиру, ставя перед ней чашку свежезаваренного чая. — Вчерашний ужин с родителями… Всё прошло хорошо? Харука даже не подняла глаз. Она уставилась в свою чашку, будто надеялась увидеть на дне ответы на все вопросы. — Да. Нормально, — ответила она ровным, безжизненным голосом. Тем самым голосом, которым говорят, когда всё, что угодно, только не нормально. — Ты уверена? Ты выглядишь… — попыталась встрять Макото, которая зашла утром с корзиной свежей выпечки, пахнущей корицей и ванилью. Она поставила корзину на стол и обеспокоенно наклонила голову, вглядываясь в лицо Харуки. — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Я сказала, всё нормально! — голос Харуки сорвался — резкий, колкий, как осколок стекла. Он прозвучал так неожиданно и так громко, что Хотару вздрогнула и прижала ладони к груди. Макото отшатнулась, в её глазах мелькнула обида. Харука сразу же смягчила тон, но было поздно. Слово уже вылетело, и его не вернуть. — Прости, — выдохнула она, потирая переносицу. — Прости, Макото. Я не хотела… Просто много думаю. О гонках. О стратегии на следующий сезон. Ложь висела в воздухе тяжёлой, непрозрачной, почти осязаемой завесой. Все за столом знали её в лицо. Эта ложь была такой же неловкой и заметной, как если бы Харука надела детский карнавальный костюм и пыталась убедить всех, что это её боевая форма. Усаги — добрая, чуткая, вечно лезущая в душу Усаги — уже открыла рот, чтобы подойти, обнять, выпытать всё своими настойчивыми, но такими тёплыми расспросами. Но Ами тихо остановила её, мягко коснувшись руки и покачав головой. Её голубые глаза за толстыми стёклами очков были серьёзны. — Не сейчас, Усаги, — прошептала Ами. — Ей нужно пространство. Рей смотрела на Харуку с прищуром — тем самым взглядом, которым жрица всматривается в пламя, пытаясь разглядеть знаки. Её тёмные глаза сузились, будто она пыталась разглядеть зловещую ауру, прочитать невидимые письмена на лбу подруги. Но вместо демонической энергии она чувствовала лишь одно: густую, вязкую печаль и глухой, обращённый внутрь гнев. Гнев, который Харука не выпускала наружу, но который медленно пожирал её изнутри. Минако сидела в углу, обхватив колени руками. На её обычно весёлом, озорном лице застыла непривычная серьёзность. Она молчала, но её глаза следили за каждым движением Харуки — и в них читалась тревога, смешанная с беспомощной яростью. Она ненавидела, когда кто-то из её семьи страдал, и ещё больше ненавидела, когда не могла ничего сделать. Харука избегала всех. Она отменила совместную тренировку с Макото — коротким, сухим сообщением в чате. Отказалась пойти на просмотр новой выставки с Мичиру, сославшись на головную боль. Грубо, почти грубо, отмахнулась от предложения Мамору и Минако прокатиться с ветерком за город. — В другой раз, — бросила она, даже не обернувшись. Она запиралась в гараже. Часами. Рёв мотора её болида звучал оттуда приглушённо и тоскливо — не победный рык, а жалобный, надрывный вой раненого зверя. Даже машина, казалось, чувствовала, что с её хозяйкой что-то не так. Скорость не приносила облегчения. Ветер не выдувал боль. Гравитация не забирала тяжесть с плеч. Вечером, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в трагические, почти кровавые оттенки багрянца и золота, Мичиру не выдержала. Она тихо поднялась по лестнице в комнату Харуки. Шаги её были почти бесшумными, но сердце колотилось где-то в горле. Дверь была приоткрыта — неплотно, тонкая полоска тёплого лампового света падала в коридор. Мичиру заглянула внутрь. Харука стояла у окна, спиной к входу. Её фигура, освещённая закатным солнцем, была очерчена силуэтом абсолютного, вселенского одиночества. Она стояла так неподвижно, что казалась статуей — изваянием женщины, которая смотрит на рушащийся мир и не может ничего изменить. — Харука, — прошептала Мичиру, переступая порог. Её голос дрожал, но она старалась держать его ровным. — Я не могу больше так. Я вижу твою боль. Она на твоём лице, в твоих глазах, в том, как ты держишь плечи. Пожалуйста… доверься мне. Что бы ни случилось, мы вместе. Всегда. Помнишь? Мы давали это обещание не на словах. Харука не обернулась. Но её плечи — те самые гордые, прямые плечи, которые никогда не сгибались даже перед лицом смерти — слегка дрогнули. Задрожали мелкой, едва заметной дрожью. Прошло несколько мучительных секунд. Тишина в комнате стала плотной, как вода на глубине. — Не могу, — наконец выдохнула Харука, и в её голосе, впервые за все эти годы, послышались первые, сдавленные, почти детские слёзы. — Если я скажу… это всё разрушит. Это разрушит тебя. И нас. Просто… поверь мне. Иногда молчание — единственная защита для тех, кого любишь. Она медленно обернулась. Мичиру замерла. Её глаза — всегда такие ясные, такие дерзкие, с вызовом смотревшие на мир, — были красными, опухшими, полными страдания и той самой страшной, добровольной капитуляции, которую Мичиру видела лишь однажды. В моменты самых безнадёжных битв, когда казалось, что враг сильнее, а победа недостижима. Но тогда Харука сжимала зубы и шла в атаку. А сейчас… сейчас она просто стояла и смотрела на Мичиру взглядом пленника, который уже не верит в побег. И в тот момент Мичиру, чьё сердце было связано с Харукой нитями, прочнее любых законов вселенной, поняла: это не просто ссора с родителями. Не просто усталость. Не просто кризис в отношениях. Это что-то огромное. Что-то чудовищное. Что-то, что поставило под угрозу не просто их отношения, а саму душу Урана. Саму суть той, кем была Харука. И тихий, ледяной, липкий ужас начал шевелиться в глубине сердца Мичиру, медленно расползаясь по венам, как яд. *** Внизу, в гостиной, собрались остальные. Усаги сидела на диване, обняв плюшевую луну, и её глаза были влажными. Мамору молча гладил её по голове, но его челюсть была напряжена. Рей стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на угасающее небо. Ами что-то быстро печатала на планшете, но её пальцы то и дело замирали — она не могла сосредоточиться. Макото принесла чай, но никто не пил. Минако сидела, поджав губы, и комкала в руках край подушки. Хотару прижалась к плечу Сецуны, и та молча обняла девочку за плечи. Все они чувствовали это. Как один из самых ярких огней в их созвездии медленно гаснет на их глазах. И они были бессильны что-либо сделать. — Что с ней? — тихо спросила Хотару, поднимая глаза на Сецуну. — Она не ранена. Я бы почувствовала. Сецуна медленно покачала головой. Её тёмные глаза были непроницаемы, как ночное небо, но в глубине их что-то мерцало — догадка, слишком страшная, чтобы произносить её вслух. — Есть раны, Хотару, — сказала она тихо, — которые не увидит ни один врач. И которые болят сильнее, чем любые другие. Она замолчала, глядя на потолок — туда, где наверху, за тонкой стеной, принцесса Урана медленно умирала от предательства собственной крови. И никто не мог ей помочь. Никто, кроме неё самой. Но поможет ли она себе? Или уже слишком поздно? *** Атмосфера в большом, светлом доме внешних воительниц была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Все собрались в гостиной: Усаги, нервно теребившая кончик своей длинной косички — она делала так всегда, когда боялась; Ами с серьёзным, почти клиническим аналитическим взглядом за толстыми стёклами очков; Мамору, чьё лицо выражало спокойную, надёжную, как скала, поддержку, хотя в глубине глаз таилась тревога; Макото, сжимавшая в руке чашку так сильно, что та могла треснуть; Минако, непривычно тихая и бледная; Рей, чьи тёмные глаза горели внутренним огнём; а также Сецуна, застывшая у окна с непроницаемым лицом, и Хотару, прижавшаяся к её боку, как испуганный котёнок. Все они молчали, обмениваясь тревожными, полными немых вопросов взглядами. Причина их сбора витала в воздухе, тяжёлая и липкая, как грозовое облако, но никто не решался назвать её вслух. Каждый чувствовал: что-то ужасное происходит с одной из них, и это «что-то» не имеет ничего общего с монстрами и битвами. И вот наконец на кухне послышались шаги. Все разом повернулись к арочному проёму, затаив дыхание. Там стояла Харука. На ней была простая белая рубашка нараспашку, из-под которой виднелась мягкая серая майка, и свободные домашние шорты. Никакого гоночного комбинезона. Никакого чёрного платья-капкана. Простая, почти уязвимая одежда, в которой она выглядела… хрупкой. Такой её никто никогда не видел. Эта Харука не была ни грозной Сейлор Уран, ни дерзкой гонщицей, бросающей вызов гравитации. Это была просто девушка, которую загнали в угол и сломали. Она молча подошла к холодильнику, открыла дверцу, достала бутылку воды — но замерла, уставившись на неё невидящим взглядом. Казалось, она уже забыла, зачем взяла эту бутылку. Её пальцы дрожали. — Харука-чан, — не выдержала Усаги, её голос дрогнул от беспокойства, прозвучал тонко и жалобно. — Пожалуйста. Мы все здесь. Мы видим, как тебе тяжело. Мы хотим помочь. Просто… скажи нам. Харука не отвечала. Она пристально, почти гипнотически смотрела на капли конденсата, медленно стекающие по пластиковой бутылке. Капля. Пауза. Капля. Словно она считала их, чтобы не расплакаться. Мичиру, стоявшая чуть в стороне — ближе всех и одновременно так далеко, — сжала руки в замок перед собой так сильно, что побелели костяшки. Её собственное сердце разрывалось от боли, от желания броситься к Харуке, обнять её, увести, спрятать от всего мира. Но она знала: сейчас Харуке нужно не это. Сейчас ей нужно время. И тишина. — Мы не можем тебе помочь, если ты не скажешь, в чём дело, — мягко, но настойчиво добавила Ами. Её голос звучал ровно и спокойно — как у врача, который говорит с пациентом, находящимся на грани. — Что бы это ни было, мы столкнёмся с этим вместе. Как всегда. — Расскажи нам, — просто сказала Сецуна. Её прямой, немигающий взгляд не позволял уклониться, спрятаться, солгать. В этом взгляде была сила, перед которой невозможно было закрыться. Харука медленно, очень медленно поставила бутылку на стол. Звук пластика, коснувшегося деревянной столешницы, прозвучал в тишине гулко, как выстрел. Казалось, она боролась сама с собой. Каждое слово давалось ей ценой невероятных, почти нечеловеческих усилий. Её челюсть была напряжена, губы сжаты в тонкую линию, на лбу выступила испарина. Наконец, она подняла голову. И все, кто смотрел на неё, увидели это. В её глазах — обычно таких ясных, дерзких, смеющихся над опасностью — плескалось отражение глубокой, кровоточащей раны. Боль, которую невозможно скрыть. Боль, которая не заживёт сама. — Они меня продали, — выдохнула она, и голос её был хриплым, сдавленным от сдерживаемых слёз. — Мои собственные родители. Как ненужный актив. Как бракованную акцию. Чтобы спасти свой разваливающийся бизнес. В комнате стало так тихо, что, казалось, было слышно, как пыль оседает на мебель. И она выложила всё. Про ужин в «Кангаэне». Про платье, которое оказалось не просто нарядом, а униформой сделки. Про Карла Уинтера и его отвратительные «знаки внимания» в прошлом — про липкие руки, про запертые двери, про гадости, которые он шептал ей в ухо, когда никто не видел. Про ультиматум отца. Слова лились потоком — горьким, тёмным, обжигающим, — обнажая всю глубину предательства, цинизма и холодного, расчётливого шантажа. Когда она дошла до угрозы опозорить её имя, уничтожить гоночную карьеру, разрушить жизни всех, кто ей дорог — особенно Мичиру, — в комнате воцарилась гробовая тишина. Такая тишина, какая бывает только на кладбище или в комнате, где только что объявили смертный приговор. Нарушало её только прерывистое, сбивчивое дыхание самой Харуки. — Не могу… поверить… — прошептала Минако. Её обычно жизнерадостное, озорное лицо было искажено шоком и отвращением. Она прижала ладонь ко рту, будто её тошнило. — Это же… это же чудовищно. — Как они могли?! — вскрикнула Макото, вскакивая с места. Её кулаки сжались так, что побелели костяшки, а руки затряслись от едва сдерживаемой ярости. Глаза её сверкали, как молнии. — Как родители могут так поступить с собственным ребёнком?! — Почему ты просто не отказалась? — с горячностью, почти с вызовом спросила Рей. Она шагнула вперёд, её тёмные глаза горели праведным гневом. — Ты же сильнее этого! Ты — Уран! Ты сражалась с демонами из космоса! Ты не боялась никого и ничего! Почему ты боишься какого-то Карла и каких-то родителей?! — Я НЕ МОГЛА! — крик Харуки прозвучал отчаянно, срывающе, почти нечеловечески. Впервые за все эти дни живая, неконтролируемая, дикая эмоция вырвалась наружу, разбив вдребезги ледяную маску. — Ты не понимаешь! — Она повернулась к Рей, и в её глазах стояли слёзы. — Это не монстр, которого можно сбить таласманом! Это не демон, которого можно изгнать! Это мои родители! Моя кровь! И он угрожал не только мне! Она перевела дыхание, её голос сорвался на шёпот, полный ужаса. — Он сказал… он сказал, что испортит жизнь всем! Подставит в гонках, обольёт грязью Мичиру, уничтожит её репутацию! Он сказал, что сделает так, что всем вам придётся очень тяжело! Что он найдёт способ добраться до каждой из вас! Я не могу допустить этого! Я не могу из-за своего упрямства навлечь на вас беду! Я не могу… я не могу потерять вас… всех… И тут она сломалась. Слёзы, которые она так долго сдерживала — днями, ночами, в машине, в душе, в подушку, — хлынули потоком. Она сгорбилась, закрывая лицо руками, пытаясь спрятаться от чужих взглядов. Её плечи тряслись от беззвучных, разрывающих душу рыданий. Это было душераздирающее зрелище. Самая свободолюбивая, самая гордая, самая несгибаемая из них — плачущая от бессилия перед лицом человеческой подлости. Сейлор Уран, принцесса далёкой планеты, пала не в бою с чудовищем, а под натиском грязного шантажа и предательства собственной крови. В следующее мгновение её окружили. Усаги первой бросилась обнимать её — порывисто, по-детски, всем телом, прижимаясь так сильно, будто пыталась передать Харуке часть своего тепла. — Всё будет хорошо, — шептала Усаги, и её голос тоже дрожал. — Всё будет хорошо, Харука-чан. Мы тебя не отдадим. Потом подбежала Макото — сильная, надёжная, как скала. Она обняла их обеих, и её большие руки легли на спину Харуки с неожиданной нежностью. — Ты не одна, — глухо сказала Макото. — Никогда. Минако подошла следом, прижалась плечом к плечу, и её глаза блестели от слёз — но это были слёзы ярости. — Этот Карл? — прошептала она. — Он пожалеет, что родился. Все они, сбившись в тесный, тёплый, живой круг, просто держали её. Позволяли выплакаться. Не спрашивали ни о чём. Не требовали объяснений. Просто были рядом. Мамору и Ами обменялись тяжёлыми, полными понимания взглядами. Ами уже лихорадочно что-то набирала на планшете — собирала информацию, строила схемы. Мамору молча сжал её плечо, давая знак: «Мы справимся». Сецуна стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. Её взгляд был острым и холодным, как лезвие её косы. Она не плакала. Она не утешала. Она анализировала, просчитывала, строила планы — как стратег и хранительница времени, которая уже видела тысячи битв и знала, что иногда самая страшная война происходит без единого выстрела. — Это несправедливо, — тихо сказала Хотару, прижимаясь к Мичиру. В её огромных глазах, видевших столько боли и смерти, стояли слёзы. — Почему люди такие жестокие? Мичиру не ответила. Она молчала, но её глаза — прекрасные, аквамариновые, обычно такие спокойные — были полны сострадания, ярости и ледяной решимости. Они были прикованы к плачущей возлюбленной, и в них читалось обещание: «Я не позволю этому случиться. Даже если мне придётся сражаться с целым миром». *** Когда первые, самые острые порывы горя немного утихли, и рыдания Харуки перешли в тяжёлое, прерывистое дыхание, началось обсуждение. Ами поправила очки — привычный жест, означавший, что её ум включился на полную мощность. — Шантаж, построенный на репутации, — проговорила она чётко, почти по-военному. — Классическая, но, к сожалению, очень эффективная тактика. Нам нужно найти способ нейтрализовать эти угрозы. Собрать всю возможную информацию о самом Карле Уинтере, о его бизнесе, о слабых местах. А также о финансовом положении семьи Тено. Знание — оружие. — Нужно действовать в рамках земных законов и человеческих возможностей, — добавил Мамору, его голос был спокоен и обдуман, как у человека, привыкшего принимать решения в кризисных ситуациях. — Использовать нашу силу открыто — значит подвергнуть всех ещё большей опасности разоблачения. Это не тот враг, которого можно победить трансформацией. — Возможно, есть способ оказать финансовое давление на их бизнес с другой стороны, — задумчиво сказала Сецуна, не отрывая взгляда от окна. — У нас есть связи, о которых они не подозревают. Опыт прошлых жизней даёт доступ к определённым… ресурсам и информации. Нужно копнуть глубже. Найти рычаги. — А если ничего не получится? — тихо спросила Рей, и её голос прозвучал непривычно неуверенно. — Если он всё равно… если она всё равно будет вынуждена? — Не будет, — отрезала Минако, и в её голосе зазвенела сталь. — Мы не допустим. Я не знаю как, но мы не допустим. Усаги, всё ещё обнимающая Харуку за плечи, вдруг выпрямилась. Её глаза, обычно такие наивные и по-детски круглые, сузились, и в них появилась необычная, твёрдая решимость. — Мы не отдадим тебя, — сказала она, и её голос, обычно звонкий и весёлый, прозвучал низко и твёрдо. — Никакому Карлу. Никаким родителям. Ты наша семья, Харука. И мы найдём выход. Мы всегда его находили. Помнишь? Даже когда казалось, что надежды нет. Харука, вытирая слёзы тыльной стороной ладони — размазывая остатки туши по щекам, — медленно подняла голову и посмотрела на своих друзей. На Усаги, которая не умела сдаваться. На Макото, которая готова была разорвать любого обидчика голыми руками. На Ами, чей ум был острее любого меча. На Минако, чья хитрость и изворотливость не раз спасали команду. На Рей, чей огонь мог сжечь дотла любую ложь. На Мамору, чья надёжность была как каменная стена. На Сецуну, которая видела тысячи возможных будущих. На Хотару, которая пережила смерть и возрождение. И на Мичиру — её Мичиру, чьи глаза говорили: «Я с тобой. Всегда». В её сердце, раздавленном отчаянием, предательством и болью, затеплилась слабая, хрупкая, но живая искра надежды. Она не была одна. Возможно, их объединённая воля, их хитрость, их знания, их преданность — всё то, что когда-то спасло целую вселенную, — сможет сделать то, чего не могла одна её грубая сила. Сможет найти лазейку в этой железной клетке, построенной её собственными родителями. Но путь впереди был туманен, полон теней и неизвестности. И враг на этот раз был не из тех, кого можно одолеть в честном бою. Враг носил дорогие костюмы, улыбался с экранов новостей и имел на своём счету юристов, связи и деньги. Они вступали на территорию, где их магия была бесполезна. Где победа добывалась не силой, а умом, терпением и, возможно, жестокостью иного рода. Но они не отступят. Потому что они — Сейлор воины. Потому что они — семья. А семью не бросают. Продолжение следует…