Брак, навязанный звёздами

День, которого Харука боялась как последнего удара гонга — того самого, после которого уже не будет ни рестарта, ни второго шанса, — настал. Не свадьба ещё. Но день официальной помолвки и оглашения в прессе, что по сути было той же цепью, только пока без обручального кольца. Воздух в её комнате, обычно пахнущий маслом, бензином и победой, теперь был отравлен сладковатым, приторно-хищным ароматом дорогих духов, которые «жених» прислал накануне в огромной, кричаще-роскошной коробке, перевязанной золотой лентой. Харука велела выбросить духи, но запах остался — въелся в шторы, в постель, в её кожу. Подружки невесты здесь не суетились. Не было ни смеха, ни шампанского, ни шёпота о счастье. Только безликая, профессионально-холодная визажистка и парикмахер, нанятые Патрицией, молча превращали Сейлор Уран в куклу для показа. Их пальцы касались её лица бездушно, как будто она была манекеном. Харука сидела, стиснув зубы, и терпела. Она сидела перед зеркалом в ещё одном чужом платье — пастельного, приторно-нежного оттенка, которое стесняло каждое движение, каждое дыхание. Тонкий шёлк облегал её тело, как паутина, но это была паутина ловушки. Она смотрела на своё отражение с таким ледяным омерзением, что хотелось разбить стекло одним ударом кулака. В зеркале на неё глядела чужая женщина — бледная, с затравленными глазами, с идеальной укладкой, которая была ей так же чужда, как этот пастельный цвет. Её руки — сильные руки, способные метать молнии, крошить скалы, держать штурвал болида на скорости под триста километров в час, — беспомощно лежали на коленях. Бесполезные. Скованные. Она хотела кричать. Хотела сорвать с себя эти тряпки, разодрать их в клочья, сбежать на край света, туда, где нет ни родителей, ни помолвок, ни Карла с его липкими руками. Но перед глазами вставало холодное, ледяное лицо отца. И его голос, который звучал в трубке накануне вечером — ровный, спокойный, как приговор: — «Помни о последствиях, дочь. Одна ошибка — и твоё имя будет гореть в грязи. И имена твоих… подруг — тоже». Угроза висела дамокловым мечом прямо над её сердцем. Она не могла подвести их. Не могла. Лучше уж она сама будет носить эту цепь, чем увидит страдания на лицах тех, кто стал ей настоящей семьёй. *** Тем временем мир, который они с таким трудом, такой кровью и слезами спасли от Хаоса, начинал давать трещины. Казалось бы, с главным врагом было покончено. Но вселенная, словно стремясь к равновесию, не терпит пустоты. Как тени, что рождаются от слишком яркого света, по Токио начали появляться новые демоны. Не организованные легионы с чёткой иерархией и целью — нет. Хуже. Это были отдельные, хаотичные, чудовищные всплески тёмной энергии, словно старые раны вселенной начали кровоточить. Одни несли в себе отголоски Тёмного Королевства — вязкий страх, разложение, гнилостный запах древней магии. Другие скрипели и лязгали механизмами, будто порождения Чёрной Луны, с металлическими конечностями и пустыми глазницами. Третьи шептались кошмарами Мёртвой Луны — их голоса проникали в сознание, заставляя видеть худшие страхи. Апостолы Смерти, казалось, тоже оставили после себя ядовитые споры, прорастающие в тёмных переулках и заброшенных зданиях. Это были обрывки прошлых угроз, фантомные боли вселенной, восставшие из пепла. И воительницам приходилось быть начеку постоянно. Не было больше мирной передышки. Не было тихих дней, когда можно просто сидеть в кафе и есть мороженое. Каждый звонок мог оказаться сигналом бедствия. Каждая ночь — новой битвой. *** Но в этих бесконечных, изматывающих стычках произошло нечто удивительное. Нечто, чего никто не ожидал. Под давлением новой, хаотичной угрозы, под грузом возросшей ответственности за свои планеты и за этот мир, Сейлор-воины… эволюционировали. Это началось с Усаги. В тот день демоны Мёртвой Луны почти одолели их. Они лезли со всех сторон, их шёпот сводил с ума, их когти рвали воздух. Усаги упала на колени, её силы были на исходе. И тогда — в момент отчаяния, когда казалось, что надежды больше нет — из её Серебряного кристалла вспыхнул не просто лунный свет. Вспыхнул свет вселенский. — Сейлор Космос! — выкрикнула она, и её голос прозвучал не по-детски мощно, эхом разнесся между звёздами. Её форма преобразилась на глазах. Короткая юбка исчезла, сменившись мерцающим, похожим на туманность одеянием. Волосы засветились, словно впитали в себя свет далёких галактик. Крылья — нет, не крылья, а шлейфы чистой энергии — распустились за её спиной. А затем сила Космоса, как щедрое солнце, озарила и остальных. Ами почувствовала, как её кристалл Меркурия запульсировал в унисон. Рей вскрикнула, когда её брошь Марса вспыхнула алым, будто пламя звезды. Макото, Минако, даже Мичиру, Сецуна и Хотару — каждая ощутила этот прилив, этот скачок, эту новую ступень. У каждой на груди засветилась собственная, уникальная космическая брошь. Это был уже не серебряный кристалл — это была сфера, в которой пульсировала энергия их родной планеты: огненно-алая, как раскалённая лава, для Марса; ледяная, голубая, как подлёдный океан, для Меркурия; золотая, сияющая, как солнечный свет, для Венеры. Их кристаллы планет, которые до этого были лишь символами, раскрылись навстречу новой эре, как цветы после долгой зимы. Их превращения изменились кардинально, до неузнаваемости. Исчезли короткие юбки и банты — атрибуты девичества и школьной формы. Им на смену пришли элегантные, воинственные, взрослые костюмы, сочетающие в себе лёгкую броню и почти королевское изящество. Длинные, стилизованные юбки-шлейфы, спадающие только сзади и не сковывающие движений, напоминали то плащи великих полководцев, то крылья ангелов-хранителей. Изменилось и оружие. Оно уступило место силе жестов, концентрации, воле. Каждая из них теперь могла призывать энергию своей планеты напрямую — создавать барьеры, которые не мог пробить ни один демон; сферы чистого разрушения, испепеляющие врагов; иллюзии невиданной мощи, которые заставляли противников сходить с ума. Их атаки стали не просто сильнее — они стали частью космического порядка. Они перестали «использовать» силу — они сами стали ею. Все получили этот дар. Все, кроме Харуки. *** Она сражалась рядом с ними в своей старой форме Вечной Сейлор Уран. Не потому, что не хотела меняться. Не потому, что была слабее. А потому, что не могла. Она, как и раньше, могла задушить демона голыми руками. Её физическая сила, её скорость, её рефлексы — всё это осталось при ней. Она была опасна. Она убивала врагов с той же яростной грацией, что и всегда. Но когда Макото вызывала молнии Юпитера, которые теперь были не просто жёлтыми — они были пронизаны изумрудной, космической, почти живой энергией, — Харука чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Когда Мичиру создавала целые миражные океаны, которые накрывали врагов с головой и уносили их в небытие — она смотрела и не могла отвести глаз. Отставала. Чувствовала себя… неполноценной. Она — воин свободы. Воин ветра. Воин бунта. Её сила всегда была в движении, в скорости, в отказе подчиняться правилам. Она рвалась наружу, требовала выхода, требовала роста. Но внутри неё теперь была чёрная дыра. Чёрная дыра отчаяния и беспомощности, вызванная ситуацией с родителями. Эта внутренняя несвобода — это проклятое ярмо, которое они надели на неё, — блокировало её связь с Ураном на новом уровне. Её планета чувствовала её состояние. Уран не мог дать силу той, чья душа была в цепях. Пока её сердце не было свободно, её космическая сила не могла раскрыться. После одного особенно тяжёлого боя, когда Ами поставила рекорд по количеству одновременно созданных барьеров, она подошла к Харуке, запыхавшаяся, но сияющая. — Харука, не торопись, — мягко сказала Ами, поправляя очки. В её голосе не было жалости — только тёплая, научная уверенность. — Твоя сила уникальна. Она ждёт своего часа. Эволюция — не гонка. У каждого свой момент. — Ты и так сильнейшая из нас в ближнем бою! — подбадривала Макото, хлопая её по плечу своей тяжёлой, но невероятно нежной ладонью. — Пока мы там колдуем на дистанции, ты просто заходишь и вырубаешь их одной левой. Это тоже дар. — Ветер дует, когда захочет, — мягко, с грустной улыбкой говорила Мичиру, проводя пальцами по щеке Харуки после боя, стирая невидимую пыль. — Он не подчиняется приказам. Он ждёт своего направления. Ты догонишь нас. Я знаю. Но в глазах Мичиру была та же боль, что и в сердце Харуки. Она видела, как её возлюбленная мучается. Как злится. Как гаснет. Слова не помогали. Никакие слова не могли пробить эту стену. Харука злилась. На родителей, которые продали её. На Карла, который купил. На судьбу, которая подкинула ей это испытание именно сейчас, когда всё, казалось, начало налаживаться. Но больше всего — на себя. Она чувствовала себя не только проданной дочерью. Не только пленницей в золотой клетке. Она чувствовала себя недостойной воительницей. Обузой. Той, кто тянет команду назад. Её друзья росли. Обретали новые крылья, готовясь занять троны своих планет, стать королевами. Они сверкали, как звёзды. А она застыла. В старом облике. В старых силах. С новой, страшной печатью на будущем — печатью помолвки, которая должна была сделать её женой человека, которого она ненавидела. И где-то глубоко внутри, под слоями отчаяния, ярости и стыда, в ней медленно, но верно зрела мысль, от которой становилось холодно: — «А что, если я никогда не эволюционирую? Что, если это навсегда? Что, если Уран отвернулся от меня, потому что я сама отвернулась от себя»? Она не знала ответа. И это незнание было страшнее любого демона. *** За несколько минут до финального акта её личной драмы Харука стояла перед зеркалом в полном, давящем молчании. Её переодели. Снова. Теперь — в главное, самое страшное облачение. Пышное свадебное платье из кристально-белого атласа и кружева было тяжёлым, как доспехи — но эти доспехи не защищали, а сковывали каждое движение. Корсет впивался в рёбра, не давая вздохнуть полной грудью. Многослойная юбка шелестела при каждом шаге, напоминая о том, что сбежать в таком наряде невозможно. Фата, ниспадавшая на плечи прозрачным водопадом, казалась ей не символом чистоты, а саваном — погребальным покрывалом живой женщины. Украшения — бриллиантовые серьги и колье, подарок «жениха», — холодно сверкали при каждом движении, впиваясь в кожу, как когти хищника. Они были тяжелыми, чужими, выставляющими напоказ её вынужденный статус дорогой вещи. В этом образе не было ничего от невесты, ожидающей счастья. Ни трепета, ни румянца, ни счастливой улыбки. Это была живая жертва на алтаре семейного благополучия. И она это знала. Она смотрела на своё отражение в огромном, в полный рост, зеркале — и не узнавала себя. Чужая женщина с идеальным макияжем, который скрывал следы недавних слёз, смотрела на неё пустыми, подведёнными глазами. Где-то там, глубоко внутри, под этим белым атласом и кружевом, бушевала стихия. Рвалась наружу сила, способная раскачать небесный свод, сдвинуть океаны, превратить в пыль любой барьер. Но снаружи была лишь идеальная, ледяная, бездушная кукла. На комоде рядом тихо, едва слышно звякнул колокольчик. Харука скосила глаза. Маленькая, сияющая фигурка хранителя силы Урана — мерцающий сгусток энергии в форме девы — смотрела на неё огромными, полными боли и печали глазами. Она парила над столешницей, её свет пульсировал неровно, тревожно, как сердце испуганной птицы. Она пыталась передать своей принцессе хоть каплю надежды, поддержку родной планеты, напомнить, что она не одна — что Уран всегда с ней. Но Харука не видела этого. Или не хотела видеть. Её взгляд был пустым, остекленевшим, устремлённым в никуда — в ту точку за зеркалом, где не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечная, давящая пустота. — Всё кончено, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, безжизненным, как у автомата. Она обращалась скорее к своему отражению, чем к духу планеты. — Они всё решили. Моё будущее… оно больше не моё. Оно принадлежит им. И ему. Она закрыла глаза, и на мгновение, вопреки всему, перед её внутренним взором вспыхнула совсем другая картина. Ясный, солнечный день. Не шумный ресторан, не гоночная трасса, а тихий, безлюдный берег океана. Она — в своём удобном костюме, без каблуков, без корсета, свободная, как ветер. В её руке — не фата, не букет, навязанный флористом, а маленькая бархатная коробочка. Перед ней — Мичиру. Удивлённая, с распахнутыми аквамариновыми глазами, с лёгким румянцем на щеках. Сияющая от счастья. И Харука слышит свой собственный голос, спокойный и твёрдый: — «Я люблю тебя. Я всегда любила. И хочу провести с тобой остаток жизни. Не как Сейлор Уран и Нептун. А как Харука и Мичиру. Просто… мы». Эта картина растаяла, как мираж в пустыне, как утренний сон после пробуждения, оставив после себя лишь горький, солёный привкус на губах. Её место снова заняла реальность — белое платье, бриллианты и фата-саван. *** Дверь в её комнату открылась без стука. Харука вздрогнула — всем телом, как от удара током. Её отражение в зеркале тоже вздрогнуло. Она медленно, с трудом заставляя себя, обернулась. В проёме стоял Карл. Он был безупречно одет в чёрный смокинг, белоснежную рубашку и бабочку. Дорогой парфюм тянулся за ним шлейфом. Но его осанка — расслабленно-хищная, самодовольная ухмылка на тонких губах — выдавали в нём не джентльмена, не жениха, а хищника, пришедшего забрать свой трофей. Его глаза — холодные, светлые, с мелкими морщинками в уголках — скользнули по ней с ног до головы. Оценивающе. Властно. Так осматривают дорогую машину перед покупкой или породистую лошадь на аукционе. — Харука, — протянул он, и его голос был маслянистым, сладким и одновременно липким, как патока. В нём звучало ложное, притворное восхищение. — Наконец-то в подобающем виде. Должен признать, этот образ идёт тебе гораздо больше, чем твои… гоночные тряпки. Наконец-то ты выглядишь как женщина. Он сделал шаг в комнату, и Харука почувствовала, как по коже пробежали мурашки отвращения. — Я рад, что ты проявила благоразумие. Хотя, признаться честно, мне всегда нравилась и та дикая, своевольная версия тебя. — Он усмехнулся, обнажая ровные, слишком белые зубы. — Знаешь, укрощать строптивых гораздо интереснее, чем получать покорных. С ней будет… увлекательнее. Её будет интереснее сломать. Он сделал ещё несколько шагов вглубь комнаты и, не оборачиваясь, толкнул дверь ногой. Та закрылась с глухим, окончательным щелчком. Харука инстинктивно отступила, её спина упёрлась в край туалетного столика. Хрусталь на комоде звякнул. Хранитель Урана вспыхнул тревожным, алым светом. — Выйди, — прошипела она, и в её голосе, сквозь маску покорности, прорвался былой, опасный металл. Сталь. Угроза. Обещание смерти. Но Карла это не остановило. Напротив — его ухмылка стала шире. — О, нет-нет, моя дорогая, строптивая невеста. — Он покачал головой, как учитель, отчитывающий непослушного ребёнка. — Я просто пришёл поздравить себя с приобретением. Всё-таки получить то, чего желал много лет… это непередаваемое, ни с чем не сравнимое чувство. Ты даже не представляешь, сколько ночей я думал о тебе. Сколько лет я ждал этого момента. Он подошёл ближе. Гораздо ближе. Нарушил все мыслимые границы личного пространства. Харука чувствовала его дыхание — тёплое, с оттенком дорогого виски, — на своей щеке. Запах его парфюма, приторный и тяжёлый, смешался с запахом её собственного страха и ярости. Она ненавидела себя за этот страх. — Не подходи ко мне, — выдавила она, и её голос дрогнул. — Но я уже здесь, — прошептал он, наклоняясь ближе. — И я никуда не уйду. Он резко, грубо схватил её за подбородок — пальцы впились в кожу, оставляя следы, — и заставил поднять голову. Прежде чем она успела вырваться, дёрнуться, ударить, он прижался своими влажными, холодными губами к её губам. Это был не поцелуй. Это была печать собственности. Акт унижения. Клеймо. Адреналин ударил в голову, как ударная волна. Время остановилось. Мир сузился до точки. А потом инстинкт взял своё. Харука, не думая, не рассуждая, рванулась назад, вырывая подбородок из его хватки, и её ладонь, размахнувшись, со всей накопившейся за эти дни яростью врезалась ему в щёку. Звук удара — громкий, сочный, влажный — разнёсся по тишине комнаты, как выстрел. Карла отшатнуло в сторону. На его щеке мгновенно расплылось красное пятно, из уголка губ показалась тонкая ниточка крови. Он коснулся щеки, посмотрел на пальцы, потом на неё. Но в его глазах не было ни злости, ни боли, ни даже удивления. Только холодное, голодное, хищное удовольствие. — Хороший удар, — сказал он, медленно проводя языком по внутренней стороне щеки, пробуя свою кровь. — Я и не сомневался. Продолжай сопротивляться. Это даже лучше. Гораздо интереснее будет наблюдать, как эта строптивость будет гаснуть день ото дня. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Он выпрямился, поправил смокинг — спокойно, неторопливо, будто ничего не случилось. — Скоро ты научишься подчиняться, Харука. Скоро ты полностью перейдёшь в мою власть. И тогда… — Его голос снизился до непристойного, вкрадчивого шёпота, от которого кровь стыла в жилах. — Тогда я сделаю с тобой всё, что захочу. То, о чём многие только мечтают, глядя на знаменитую гонщицу Тено с экранов телевизоров. Ты будешь принадлежать мне в каждой детали. В каждом вздохе. В каждой мысли. Это мой выигрыш, Харука. Мой главный приз. И я никогда, слышишь? Никогда тебя не отпущу. От этих слов её всю передёрнуло. Судорога отвращения прошла от макушки до пят. Не от страха — нет, страх умер, сменившись всепоглощающим, животным, первобытным отвращением и гневом. Её пальцы вцепились в складки атласного платья, сминая их, комкая, разрывая тонкую ткань. И где-то в самой глубине, в самой сердцевине её существа, дрогнула и рванулась с цепи та самая дикая, необузданная, космическая сила Урана. Стёкла в зеркале пошли тонкими трещинами. Хрусталь на комоде зазвенел. Хранитель Урана вспыхнул ослепительным, белым светом. Но цепь — угроза отца, шантаж, ответственность за друзей, за Мичиру, за всех, кто был ей дорог, — всё ещё держала её. Не отпускала. Давила на горло. Карл видел эту внутреннюю борьбу на её искажённом лице — борьбу между желанием разорвать его на части и необходимостью сдержаться, — и его ухмылка стала ещё шире, ещё отвратительнее. — До скорой встречи у алтаря, моя строптивая невеста. — Он поклонился — издевательски, театрально, как актёр на сцене. — Всё только начинается. Он развернулся на каблуках и вышел, даже не взглянув на неё. Дверь осталась открытой — демонстративно открытой, как напоминание о том, что он может войти в любой момент. Что он здесь хозяин. Харука стояла, дрожа всем телом. Её трясло крупной, непроизвольной дрожью — от напряжения, от ярости, от отвращения. Она медленно, словно в замедленной съёмке, поднесла тыльную сторону ладони к губам и с силой провела по ним, пытаясь стереть, содрать следы его прикосновения. Ей хотелось промыть рот кислотой, сжечь эту кожу, содрать её до мяса. В зеркале, исчерченном тонкими трещинами, на неё смотрела женщина с глазами загнанного, загнанного в угол зверя. В белом платье. С бриллиантами на шее. И с кровавым следом от разбитой губы, которую она сама прокусила, сдерживая крик. Хранитель Урана тихо, жалобно звенел на комоде, и его свет медленно угасал, как надежда. *** Настал момент. Под торжественные, давящие на психику звуки органа — каждый аккорд которой отдавался в груди, как удар похоронного колокола, — Оуэн Тено вёл свою дочь к алтарю. На его лице не было и тени отеческой нежности, тепла или гордости. Только холодное, самодовольное удовлетворение от удачно завершённой сделки. Он нёс её к алтарю, как торговец несёт на рынок лучший товар, — с видом человека, который только что подписал самый выгодный контракт в своей жизни. Каждый шаг в неудобных, чужеродных туфлях на высоком каблуке по длинной белой дорожке отдавался в висках Харуки глухим, пульсирующим стуком собственного сердца. Бум. Бум. Бум. С каждым шагом она приближалась не к счастью, а к клетке. Пышное, многослойное свадебное платье волочилось за ней по ковровой дорожке, как кандальная цепь — тяжёлое, шуршащее, напоминающее о том, что пути назад больше нет. На её лице не было и тени жизни. Только застывшая, восковая маска тоски, глубокой, бездонной грусти и абсолютной, вселенской безнадёги. Она видела лица гостей — холодные, любопытные, расчётливые. Деловые партнёры отца, члены светских тусовок, журналисты, купленные, чтобы писать хвалебные репортажи. Она слышала приглушённый шёпот восхищения её «красотой», но понимала: восхищаются не ею. Восхищаются дорогим нарядом, бриллиантами, статусом — и выгодной партией, которую устроили две богатые семьи. Всё здесь было куплено. Каждая улыбка. Каждый цветок. Каждый вздох. Даже подружки невесты, стоявшие чуть поодаль в одинаковых пастельных платьях, были чужими, нанятыми девушками — моделями и актрисами второго плана, которых Патриция выбрала за их внешность и умение держаться перед камерами. Они улыбались дежурными улыбками, но в их глазах не было ни тепла, ни искренности. Они не знали Харуку. Им было всё равно. Патриция, вероятно, пообещала им связи, рекомендации, место в «приличном» обществе за эту роль. От этой мысли Харуке стало физически тошно — к горлу подступил комок горечи. Отец остановился. Передал её руку Карлу. Прикосновение его холодных, влажных ладоней заставило её внутренне сжаться, но она не дёрнулась. Она была послушной куклой. Товаром, переданным новому владельцу. Священник начал произносить слова. Они плыли мимо Харуки, как белый шум — бессмысленный, далёкий, не имеющий к ней никакого отношения. — Любовь… верность… в болезни и здравии… пока смерть не разлучит вас… — «Любовь?» — горько подумала она. Какая любовь? Любовь к деньгам? Любовь к статусу? Верность? Верность кому? Этому хищнику, который смотрит на неё как на мясо? Пока смерть не разлучит? Смерть была бы избавлением. Она автоматически открывала рот, когда надо было отвечать, но не слышала собственного голоса. Он звучал где-то далеко, чужой, механический. Её взгляд был устремлён в пустоту — куда-то над головами гостей, в ту самую точку, где не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечная, давящая пустота. И тут её взгляд, блуждавший в отчаянии, наткнулся на группу людей в самом конце зала, у колонн. Они были тщательно замаскированы, но Харука узнала бы их из тысячи. Усаги и Мамору в строгих, взрослых костюмах — Усаги была непривычно бледной, её губы дрожали, но она держалась. Ами с очками в непривычно строгой металлической оправе, её лицо было сосредоточенным, почти суровым. Рей с волосами, убранными в шикарную, но чужую для неё вечернюю причёску, её тёмные глаза горели праведным гневом. Но их ауры — знакомые, родные, тёплые всполохи силы — пробивались сквозь любую маскировку, как свет сквозь трещины в стене. Они были здесь. Рискуя быть узнанными, рискуя скандалом, рискуя всем — карьерой, репутацией, безопасностью. Они пришли не как гостьи. Они пришли как свидетели. Как семья. И они смотрели на неё. На лицах Макото и Минако застыли слёзы. Макото сжимала край колонны так сильно, что побелели костяшки. Минако закусила губу, чтобы не разрыдаться в голос. Сецуна стояла недвижимо, как каменное изваяние, скрестив руки на груди, но её взгляд — острый, холодный, прожигающий — горел ледяным пламенем. Она не плакала. Она анализировала. Искала щель. Просчитывала варианты. Хотару прижималась к Мичиру, вцепившись в её руку, и её огромные глаза были полны ужаса и сострадания. А Мичиру… Её океан. Её тихая гавань. Её единственная, настоящая любовь. Она стояла, бледная как полотно, сжимая в руке кружевной платок, который уже был мокрым от слёз. Её пальцы побелели от напряжения. Её аквамариновые глаза, обычно такие спокойные и ясные, как морская гладь, сейчас были полны невыразимой боли — и одновременно безграничной, жертвенной поддержки. Они встретились с взглядом Харуки. И в этом безмолвном диалоге, в этой одной секунде, уместилась вся их история. Первая встреча. Первый поцелуй. Все битвы, проигранные и выигранные плечом к плечу. Все ночи, проведённые в обнимку под звёздами. Все мечты о будущем, которые сейчас, здесь, на этом позолоченном алтаре, рвались на части, как бумажные кораблики в шторм. Губы Мичиру беззвучно шевельнулись: «Я люблю тебя. Я здесь. Я с тобой». Харука почувствовала новый, острый, как нож, приступ тоски. Сердце сжалось так сильно, что заболело физически. Она не знала, что чувствует — только леденящую, вакуумную пустоту, смешанную с жгучей благодарностью и липким, въедливым стыдом за свою слабость. Простите меня, — мысленно прошептала она им всем. — Простите, что не смогла быть сильной. *** Наступил момент обмена кольцами. Карл с торжествующей, властной, почти хищной улыбкой взял её руку. Его пальцы — тёплые, влажные, уверенные — сжали её ладонь. Прикосновение обожгло, как клеймо. Она сдержала желание вырваться, ударить, убежать. Он начал надевать кольцо — массивное, усыпанное бриллиантами, тяжелое, как кандалы. Символ собственности. Символ клетки. И вдруг — искра. Маленькая, золотая, злая искорка, похожая на статическое электричество, но в тысячу раз ярче, щёлкнула между его пальцами и кольцом. Карл вздрогнул и отдёрнул руку. Кольцо выскользнуло из его пальцев, подпрыгнуло в воздухе — как будто его подбросила невидимая рука — и с чистым, звонким, почти музыкальным звуком упало на каменный пол, покатившись под скамью с громким, переливчатым дребезжанием. В зале пронёсся сдержанный, коллективный вздох. Кто-то ахнул. Кто-то перешёптываться. Старая, всеми забытая примета всплыла в сознании гостей: уронить обручальное кольцо — к непрочному, несчастливому, недолгому браку. Плохое предзнаменование. Карл нахмурился — его брови сошлись к переносице, на лбу проступила тонкая морщина раздражения. Но он быстро, с натянутой, почти болезненной улыбкой, нагнулся, поднял кольцо, прошептав что-то раздражённое о скользких пальцах и плохом освещении. И в этот момент, прямо в сознании Харуки, прозвучал чистый, звонкий, как горный ручей, голосок: — «Принцесса. Не грусти. Я с тобой. Я не позволю этому случиться по-настоящему». Это была её хранительница силы. Маленький, сияющий дух Урана, невидимый для посторонних глаз, парил где-то под потолком, и его свет пульсировал в ритме её сердца. Она наблюдала. Она ждала. Она саботировала. И пока Карл, снова взяв Харуку за руку, надевал кольцо во второй раз — на этот раз крепко, с усилием, почти вдавливая его в палец, — в зале начали происходить странности. Незаметные по отдельности, но настойчивые, будто сама вселенная решила вмешаться. У одной из нанятых «подружек невесты» неожиданно, без всякой причины, лопнула застёжка на платье. Девушка охнула, покраснела и начала судорожно прикрываться, привлекая внимание. У священника на мгновение сорвался голос — он поперхнулся, закашлялся, и следующие слова прозвучали хрипло и сбивчиво. Огромная хрустальная люстра над алтарём вдруг померкла — её свет стал тусклым, желтоватым, а потом снова вспыхнул с новой силой, заставив гостей зажмуриться. Лёгкий, неприятно-холодный сквозняк, от которого никто не мог понять, откуда он взялся, пробежал по залу, заставив платья заколыхаться, а свечи на алтаре — затрепетать и почти погаснуть. Ничего серьёзного по отдельности. Но всё вместе — достаточно, чтобы посеять смутную, липкую тревогу, ощущение, что что-то идёт не так, что сама судьба, сама вселенная противится этому союзу. Гости зашептались громче. Кто-то нервно рассмеялся. Патриция побледнела. Оуэн нахмурился. Но ритуал продолжился. Священник, откашлявшись, нашёл в себе силы продолжать. Кольца — уже два — были на месте. Блестели на пальцах холодным, чужим блеском. Священник произнёс заключительные слова, и его голос прозвучал торжественно и окончательно: — И теперь вы можете поцеловать невесту. Карл, с победоносным, самодовольным видом человека, который только что выиграл самую важную гонку в своей жизни, шагнул к ней. Он взял её лицо в свои руки — грубо, собственнически, не спрашивая разрешения. Пальцы впились в щёки, оставляя следы. Его губы — влажные, холодные, чужие — грубо, почти насильственно, прижались к её губам на глазах у всех гостей, на глазах у камер, на глазах у её настоящей семьи. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-клеймо. Поцелуй-объявление собственности. Харука стояла недвижимо. Её руки безвольно висели вдоль тела. Она не отвечала. Она не сопротивлялась. Она просто терпела. И вот тогда, в эту самую секунду, когда его губы коснулись её губ, Харука поняла окончательно, бесповоротно, на всю оставшуюся жизнь. Всё кончено. Скованный договор, скреплённый подписью, печатью и этим поцелуем, вступил в силу. Она стала его женой. Его вещью. Его собственностью. По её щекам, вопреки всем усилиям, всем тренировкам, всей её стальной воле, потекли слёзы. Тихо, беззвучно, но неудержимо. Она даже не пыталась их остановить. Не могла. Они катились по её лицу, стекали на белые, как снег, кружева фаты, оставляя на них тёмные, влажные следы. Это были слёзы не просто горя. Не просто боли. Это были слёзы гибели надежды. Прощания со свободой. Прощания с любовью. Прощания с самой собой. Она стояла у алтаря, связанная невидимыми, но нерушимыми цепями, в белом платье, с бриллиантами на шее, с кольцом на пальце — и чувствовала себя мёртвой. Погребённой заживо в позолоченном гробу. А её друзья. Её истинная семья. Её воительницы. Они смотрели на это издалека, бессильные помочь. Усаги плакала, уткнувшись в плечо Мамору. Макото и Минако обнимали друг друга, их плечи тряслись. Рей отвернулась, не в силах смотреть. Ами закрыла глаза. Сецуна… Сецуна смотрела. Смотрела и запоминала. Потому что однажды, когда придёт время, она вспомнит каждую деталь этого унижения. И использует её. Хотару плакала тихо, по-детски, размазывая слёзы по щекам. А Мичиру… Мичиру стояла, не двигаясь. Её лицо было белым, как мел. Но в её глазах, в глубине этих аквамариновых, океанических глаз, горел огонь. Не слёзы. Не отчаяние. Тихая, ледяная, всепоглощающая ярость и клятва: «Я верну тебя. Даже если для этого мне придётся сжечь дотла этот мир». Продолжение следует…