земля санникова.

— эх, человек, человек… чего тебе дома не сидится? зачем по земле идешь, человек? зачем вся жизнь твоя в дороге?

х/ф «земля санникова», 1973

Мать Олег никогда не видел, так что впервые попиздился за нее скорее потому, что все так делали, а не потому что реально хотелось — не хотелось. Отец на вопросы о ней всегда кривился так, будто его вот-вот хватит инсульт, и — Олег чувствовал, что в легких не хватает воздуха, трещит и так тонкая ткань футболки, которую нельзя — нельзя, нельзя, нельзя — портить, денег нет, бабушка только купила на рынке — у отца изо рта всего отвратительно пахло, когда он притягивал за ворот к себе. В четыре года Олег оставлял на тумбочке в коридоре жвачки. В пять — перестал. денег не было; батя бы понял, что Олег спер жвачки с пацанами из ларька у дороги; батя бы — не заметил. Но пиздиться было классно. Малой — тогда еще реально Малой, а не та шпала, которой его Олег видел в последний раз, — саданул ему в ответ вслепую куда-то между носом и челюстью, из и так потрескавшихся на морозе губ тут же начала капать кровь, и Малой поднял руки — э, Волк, ты че, э, ты ж мамку никогда не видел, вдруг она реально, э, шмара. И снова согнулся от удара в живот. Для первого класса Олег был достаточно сильным — достаточно, чтобы пару раз вмазать дрищавому высокому пацану, который по вечерам сидит у горящей бочки на пустыре и нюхает клей. Через пару лет Малой — героиновый наркоман с бешено вращающимися зрачками — приставлял к виску ствол, поставив Олегу колено на горло, Олег задыхался, Олег цеплялся за его пропахшую бензином куртку и надеялся, что Малой — выстрелит. Он и так старался не появляться на пустыре, за несколько лет заросшем высокой травой окончательно, Олегу хватало бати, которому неделю назад отрезали ногу в больнице через три дома прямо в кабинете терапевта без наркоза, но вчера по тупости зашел перекинуться парой слов и стрельнуть сигарету и — и теперь пропажу стаффа вешали на него. — Ты, э, если бабки завтра не принесешь, я тебя, э, пристрелю блять, сечешь? Олег тупо смотрел на серое небо, чувствовал как штаны пропитываются осенней грязью и думал — как же хуево, что люди не остаются детьми навсегда. С мелким Малым он хотя бы мог подраться. Еще думал, что денег ему достать негде. Он вчера продал на рынке последний батин костюм за копейки, чтобы купить пожрать, а потом стоял у плиты, варил что-то, больше напоминающее хрючево, а не суп, и думал — надо успеть сожрать это до того как батя вернется. Батя обычно возвращался вмазанным, натыкался на стены, ронял вещи, смотрел пустыми глазами — в доме и так не было ни одной целой тарелки, а единственной кастрюлей и ужином Олег точно жертвовать не хотел. Когда он был мелким его единственной проблемой было где раздобыть вкладыши с покемонами из жвачек и как выменять во дворе у одного пацана редкий. Не надо было готовить, не надо было искать деньги, чтобы прожить еще один день, не надо было шататься по району, надеясь, что кто-нибудь возьмет пятиклассника разгружать фуру с продуктами или хотя бы помыть полы. Олегу в одиннадцать с половиной лет казалось, что он постиг какую-то тайну, которую обычно рассказывают только взрослым — Денчик с первой парты-то вон летом катался с родителями в Америку, понтовался новыми джинсами и вообще не умел готовить. Пока была жива бабушка, отец хотя бы просто пил. У него тогда еще была работа в какой-то шабашке, он все еще был редкостным пидором, Олег все еще помнил как в десять лет не мог утром встать с кровати, потому что ночью армейский ремень с тяжелой пряжкой опускался на спину с промежутком от десяти до пятнадцати секунд, но… но. — Ты на отца не злись. — у бабки были сухие, сморщенные пальцы и зелено-фиолетовый платок, который она не снимала даже во сне — Олег сжимал зубы каждый раз, когда сине-кровоподтечной кожи касался не только лист капусты, а еще и наждачка чужой кожи. — Ты к нему с пониманием, с любовью. Сначала мать твоя умерла, потом с работы выгнали как завод закрылся — хороший был завод, кормилец наш, еще дед твой там… — А почему мама умерла? — Олег давно знал, что главное в отношениях с бабкой — вовремя ее остановить. Историю про деда он уже слышал раз двадцать и она постоянно становилась длиннее — перед первым классом он боялся идти в школу, бабка пришла пожелать спокойной ночи и гнала свою телегу до самого утра — Олегу и так было нервно, а с бубнежом заснуть оказалось совсем невозможно. — Так при родах. — бабка шлепнула капустный лист на какой-то особенно крупный синяк, и Олег зажмурился, чувствуя, что к горлу подкатывает что-то соленое и незнакомое, что-то, о чем он старался забыть, вытравить, сказать себе, что он так не умеет — надо было постоянно быть сильным. — Получается, это я виноват? — Чушь-то не пори. — бабка охнула, поднимаясь с его кровати, и зашаркала к двери. — Ее бог к себе забрал, это счастье, а не вина. А с отцом ты помягче — увидишь, и он к тебе потянется. Кем мать была до него Олег так и не узнал — но ставил, что там была замешана какая-то секта, слишком уж часто бабка упоминала бога — как будто пыталась все грехи отмолить. А вот как с батей быть помягче Олег понял очень скоро — когда тот продал телик и бабка, хватаясь за сердце, пиздила его кухонным полотенцем, а потом охнула, отлетела к стене, батя надвигался на нее, сжав кулаки… Умерла она быстро. И так красиво, будто фарфорово — врачам из скорой даже не до чего было доебаться, сказали — от старости, а Олег сидел, забившись в угол своей комнаты, и — костяшки безотчетно ударялись о холодную стену с шершавыми обоями. — Почему сразу скорую не вызвали? — раз. — Я вам, бляди, звонил часов шесть назад. — два. — Мужчина, вас весь Красногвардейский район, а нас две машины… — три. Когда бабку увезли, батя начал кому-то звонить и очень радовался, что она успела купить место на кладбище рядом с дедом до того как развалился союз. Собрал со стола деньги с продажи телика, сгреб Олега из его угла — на, малой, сгоняй-ка за водкой, помянем старую. Батя еще что-то говорил, а Олег смотрел на стену, безотчетно водя пальцами левой руки по щеке. Слез у него не было. А вот кровь на стене — была. — Пап. — он опустился на табуретку в кухне, когда у бати кончилась первая бутылка и музыка по радио стала громче. — Ты пьешь, потому что мама и бабушка умерли, да? Стеклянные глаза отца покружили по кухне с минуту, пока не выцепили пятно фиолетовой футболки, ноздри раздулись, Олег подскочил и начал медленно отходить, слыша стук табуретки по полу сквозь пелену грохочущей в ушах крови — ноги казались деревянными, он спотыкался правой о левую и лихорадочно осматривал стол — до ножа было не дотянуться, надо было сматываться и быстрее, но он не смог бы быстро открыть входную дверь, замок заедал, батя успеет… — Это ты, щенок, во всем виноват… — Олег сорвался с места. Щеколду на двери в свою комнату он закрыл, судя по звукам, в момент, когда отец споткнулся обо что-то в коридоре. Он быстро натянул на себя несколько свитеров, откопал на дне шкафа старые кроссовки, которые были меньше ему на пару размеров, и забрался на подоконник, дрожащими руками пытаясь открыть окно. Олег знал, что сможет спрыгнуть, если батя начнет ломать дверь — всего-то второй этаж. Олег жалел, что этаж был не девятым. Олег чувствовал, что бабка его наебала. во всем. сука во всем. Хотя, может, была права в полумерах. Батя-то к нему потянулся — просто с кулаками, а не с объятиями. В общем-то — как обычно. — И че ты приперся? — Олег придирчиво осматривал батю в коридоре, думая, удастся ли найти у него мелочь или сигареты. — Денег нет, жрать тоже нечего. — Ты совсем… — батя потянулся к нему, но Олег, холодно усмехнувшись, отступил на шаг, и сухое, испещренное следами от уколов и некрозом на пальцах левой руки, тело бессильно повалилось на пол. — Я с войны вернулся, мама, но не весь… — протянул Олег — у него каждый раз в груди горело что-то иррационально радостное, когда он видел как батя пытается управиться с костылями, а потом валяется либо в коридоре, либо на улице посреди тротуара. Нет, все-таки ему нравилось, что батя начал торчать. Сначала, конечно, было херово, он с середины четвертого класса долбил синтетику и становился еще конченей, чем был после водки, но вот когда во время летних каникул совсем кончились деньги, поперли даже из шабашки и с продажи вещей удавалось насобирать только на крокодил… Олегу нравилось, что он может прямо сейчас подойти и пнуть это тело. Может вывернуть ему руку — и та сломается. Олегу нравилось, что он может его убить. И нравилось еще больше — что он этого не делает. Смерть для отца означала бы быстрое, легкое освобождение, а Олегу было, блять, интересно, что случится раньше — окончательно сгниет левая рука или не выдержит сердце. Он, сука, все помнил. И хотел, чтобы батя перед смертью помучился. Пока тот валялся в состоянии коматоза, Олег обшарил карманы, нашел там только пару сигаретных бычков и недовольно поморщился — бля, кто бы мог подумать, а сколько было пиздежа, что вот теперь они заживут, потому что на бабку денег тратить не надо, но Олег все равно нихера не получит — не заслужил, виноват, ще-нок, мать твоя шлюха и ты такой же, тебя убить мало… Каждый раз, когда Олег смотрел на это дышащее на ладан тело, он думал — это тебя мало убить. Щелкнул предохранитель. Олег посмотрел на затянутое набухшими серыми тучами небо. — Или, э, прям ща тебя пристрелить нахуй? А вот меня — в самый раз. — Кто тебе тогда бабки на герыч принесет? — Сечешь, мелкий. — Малой саданул его дулом пистолета в висок и, шатаясь, кое-как поднялся на ноги — Олег меланхолично окидывал взглядом его неестественно тощую для роста фигуру и думал — можно ли угаситься героином до такой степени, чтобы вытянуться и достать головой до неба? Нет, до неба они все в любом случае достанут, если бабка была права и бог есть. А вот хотя бы до верха пятиэтажки? — Пизда тебе, если завтра дозу, которую спиздил, не принесешь или денег мне не отчехлишь за нее. Олег кивнул, даже не пытаясь подняться на ноги. Сигарету-то он пытался стрельнуть у мелких, героиновые сидели отдельным кружком подальше — была вероятность, что Малой вмазался вчера вечером в приятной компании и забыл. Или эта самая приятная компания дозу у него и спиздила. Слили-то все равно все на него. У него вон батя торчит. По-любому в семейный бюджет. Олег с тяжелым вздохом сел, когда Малой скрылся за углом пятиэтажки. Деньги он в любом случае не достанет. Оставалось надеяться, что у Малого в башке что-то перещелкнет и до утра он об этом забудет. Олег усмехнулся, оглядывая грязный рукав старой батиной джинсовки. Ну, хоть есть время помыться перед смертью, чтобы сдохнуть красивым — хотя пуля в башке была в любом случае красивее, чем то, что происходило с батей. Смерть его почему-то больше не пугала. Это в пять лет было страшно, он тихо шагал к бабке, стараясь не разбудить отца, забирался к ней под это дерьмовое колючее одеяло в клеточку и шептал — и ты умрешь? и папа? и я? я так не хочу, мама умерла и всем от этого плохо, давай придумаем что-нибудь… давай, — говорила бабка. — давай помолимся за наше здравие. домолились — думал Олег, когда земля засыпала гроб из самого дешевого дерева. Ничего страшного не случилось — вот она была, а вот ее уже не было. Жизнь двинулась дальше, Олег с горем пополам закончил началку, батя начал торчать — мир даже не заметил, что бабка в нем перестала существовать. Олег шлепал стоптанными кроссовками по осенней слякоти и думал — вот тут и завтра, и даже послезавтра будут ходить какие-то люди и никогда они не узнают, что тут шел Олег Волков и думал — ну и хорошо, не придется теперь копить деньги на зимние ботинки, если Малой завтра его все-таки пристрелит. Больше смерти его в последнее время начало интересовать что на охоте чувствуют загнанные животные перед выстрелом из ружья. Облегчение. Как будто он так долго бежал марафон, что уже было все равно что будет в конце — финишная прямая стадиона или его собственной жизни. Отца дома, как обычно, не было — Олег понятия не имел где тот шатается и, если честно, знать об этом не хотел. Переоделся. Распорол подушку и вытащил из нее накопленные деньги — хватало на пару сигарет поштучно и точно не хватало на дозу. Сходил за сигаретами. Сделал чай и сел на кухонный подоконник, прикуривая от спички. Интересно, батя заметит, что его нет? Замечает ли батя хоть что-нибудь? Вот в школе через пару дней, если Малой додумается спрятать тело, поймут, что его нет, пойдут искать отца, повезет, если найдут, спросят где ребенок — и что он почувствует? тоже облегчение, наверное. счастье. освобождение. Бабка в детстве сажала его рядом с собой, открывала старый фотоальбом и говорила — на маму ты, Олежа, похож. помнишь кулон папин? это ему мама твоя подарила, когда они на море отдыхать ездили — и нашла же ведь! Кулон Олег при первой возможности упер у отца и раньше постоянно носил с собой на дне рюкзака, но в последнее время все-таки повесил на шею. Батя все равно не заметил — ни пропажи, ни появления. Бабка говорила, что мама всегда рядом — но Олег даже с волчьим клыком на шее этого не чувствовал. Он понятия не имел что это — мама. И, когда в первом классе заставляли учить стихи про мать, прятал глаза, сверля взглядом парту, только бы его не вызывали рассказывать это к доске. Олег провел пальцами по подоконнику. Кажется, он хотел убраться на выходных, если батя не притащится домой на отходах. Стекло было холодным, когда он впечатался в него виском — а чего он хотел? В смысле, вообще. Вот, глобально — чего? Олег усмехнулся — бля, он хотел пиццу. и шоколадку с орехами. вот бы у него сейчас в кармане появилось много денег, он бы пошел в магазин и там накупил бы… Олег ударился о стекло и поморщился, когда дернулся от звонка в дверь. Тяжело вздохнул, спрыгивая на пол — понятно, батя проебал ключи или просто не в состоянии открыть дверь. Сука, у него, возможно, сегодня последний день жизни, можно было хотя бы сегодня не появляться? — А вы кто? — он ошалело моргнул пару раз, когда на пороге вместо отца оказалась низенькая, полная женщина и какие-то два мужика, маячившие в парадной за ее спиной. — Газовая служба. — женщина склонила голову набок, внимательно разглядывая его. — Мы зайдем? — Проходите. — Олег пожал плечами и махнул рукой налево по коридору. — Плита там. — А где твои родители? — у нее были просто отвратительные каблуки, у классухи такие хотя бы просто стучали по полу, а эти мерзко скрипели. Олег прислонился плечом к стене и весело хмыкнул — следующий вопрос будет не учили ли они меня дверь незнакомым не открывать? Вы не волнуйтесь, бабка-то учила, но мне уже похер, даже если вы домушники и обнесете хату — я только за, оставлю бате сюрприз. — Понятия не имею. Женщина заглянула на кухню, каблуки снова заскрежетали по коридору, одна комната, вторая — Олег настороженно следил за ней, чувствуя, что тело само подбирается, сокращаются мышцы, все становится плотным и вязким — если она дойдет до его комнаты и там остановится, то можно выбрать путем отхода окно на кухне, эти два мужика в парадной не успеют среагировать, а если… Олег прикрыл глаза и выдохнул. плевать. тебе должно быть плевать. ну побегаешь ты сутки, так тебя все равно малой пришьет. смерть так смерть, все лучше, чем домашка по математике. — Забираем. — женщина остановилась посреди коридора, кивнула в дверной проем — мужики оказались в квартире, оказались — слишком, слишком, слишком — близко, так близко, как был отец, и… — Мы из службы опеки и ты поедешь с нами. Олег тупо моргнул, когда она достала из кармана удостоверение и помахала перед его лицом. — Лучше не сопротивляться, так дадим хотя бы собрать вещи. — она многозначительно скосила взгляд в сторону мужиков. — Да я и не собирался. свой голос казался чужим. руки — незнакомые, еще пахнущие сигаретами — запихивали в рюкзак вещи. олег думал, что малой его, наверное, еще там застрелил. охуеть. он сел в машину с рюкзаком на коленях и глянул на обшарпанную девятиэтажку из окна. Ему еще никогда в жизни так не везло. В машине женщине позвонили, она буркнула “уже забрали”, а потом повернулась — и сказала, что у бати только что остановилось сердце. — Ценные вещи есть? — Олег помотал головой, разглядывая книжки на полке в кабинете директрисы — у детдома было холодно, его везли мимо строящейся громады непонятно чего у залива, и Олег думал — какой же кайф. У него за один день пропали и Малой, и батя, но появилась огромная вода в паре минут ходьбы. Интересно, а летом можно купаться? Олег тут же усмехнулся сам себе — да даже если нельзя, кто ему запретит? Че они ему подзатыльник дадут и в угол поставят — ага, блять, так и испугался. — Ценные вещи и деньги сдаем ко мне в кабинет, разнимать вас в драке за них никто не собирается. — женщина в стремном шерстяном пиджаке что-то черкала в бумажках на столе, а Олег пялился в окно за ее спиной, прикидывая получится ли стрельнуть у пацанов сигарету. Олег кивнул. Он уже знал, что надо поискать можно ли на районе впрячься в какую-нибудь подработку, чтобы были деньги на сигареты, которые — конечно же — курить было нельзя, а еще было нельзя пить и торчать, но Олег размышлял надо ли купить в комнату еще и бутылку чего-нибудь, чтобы проставиться. В его компании так всегда делали — новенькие тащили водку и когда Олега лет в семь пацаны со двора затянули на квартиру, где громко играл кассетный магнитофон и было — о, вау — так много пацанов и девчонок постарше, рассказывающих про учебу в таком недостижимом слове — шарага!, ему сказали тащить бухло. Бутылку у бати он свистнул. Потом получил пизды и причитания бабки над его посиневшей от ремня задницей. Но еще он получил кое-что круче — проходку в квартиру, где по выходным собирались самые классные пацаны на районе — хотя бы потому что никто из них не торчал. На кухне играл магнитофон с Гребенщиковым, а Ромка из медицинского колледжа — название звучало круче, чем тот об этом рассказывал — учил его играть на гитаре “группу крови” — все, пиздюк, подрастешь и телок будешь кадрить, ща это сыграть сможешь, потом научу че-нить любовное, чтобы точно дали. А еще Ромка играл свою музыку и даже что-то писал на компьютере. А еще… Олег грустно уставился себе под ноги. Ромка на этих выходных обещал принести ему свою тетрадку с аккордами, если сможет выбраться. Он, конечно, мог бы сбежать ночью, но до квартиры было далеко, он бы только под утро дошел, а там еще вдруг Малого не отпустит… Похер, сам свою тетрадку напишет. С героиновыми и так было себе дороже связываться, а с героиновыми, раздобывшими где-то ствол — тем более. В комнате на девять человек было две свободных кровати — одна у левой стены, другая посередине, отгораживая кровать с тощим пацаном в углу от остальных, и Олег весело хмыкнул, закидывая свой рюкзак под кровать у стены — ну, извиняй, братан, кончилось твое уединение. — Мужики, сигареты нет? — Олег окинул взглядом комнату — ну, обычные пацаны, у него пол класса таких было — остальная половина сидела на первых рядах и усердно училась, потому что у них с родителями все было нормально. В углу комнаты с другой стороны пацан с грязными волосами мучил гитару, крутя колки то в одну, то в другую сторону. — А схуяли мне тебе сиги давать? — набычилась круглая, лысая голова с кровати посередине. — Я тя вижу минуту, ты кто такой ваще? — Олег. — он протянул руку. — Родственников не осталось, вот к вам определили. — И че ты мне за сигарету сделаешь, а, Олег? — Да вон гитару настроить могу. — Олег кивнул на пацана, и тот резко поднял голову, чуть не стукнувшись затылком о стену. — Ой блять, — маленькие глазки на круглом лице демонстративно закатились. — Настроишь — я тебе две сигареты дам, Тоха всех уже доебал, уши вянут. Олег хмыкнул и сел с гитарой, которую ему передали через несколько рук с одного угла комнаты на другой, на свою кровать. Гитара была старой, со сколотой краской и надсадно дребезжащими струнами, но — Олег покрутил колок шестой струны — че зря он что ли столько с Ромкой сидел. — Вам бы струны новые добыть. — протянул он, пытаясь поймать хоть немного приличный звук. — Этим пизда уже, на середине песни расстроятся. — Я те че сказал? — в Тоху полетело скомканное полотенце. — Музыкант ебать не встать… Олег провел большим пальцем по струнам и протянул гитару круглолицему пацану — ну, жить было можно. И, поймав уже не такой агрессивный взгляд, понял — прав был Ромка, реально в жизни пригодилось. — Колян. — он наконец протянул руку в ответ. — Это ты где так научился? Олег пожал плечами: — Батя научил. Слух у него обострился где-то лет в пять — он по одному шороху в соседних комнатах мог понять че делает батя и даже в каком он настроении. У него, наверное, даже не было музыкального слуха, только чисто житейский, это Ромка потом научил, когда заставлял мучить гитару — нравилось ему играть в учителя, но Олегу это тоже нравилось. После этого настроение бати он начал отсекать еще лучше. Не в моменте, когда тот уже был злой как черт и орал на новости, а когда еще был спокойным, но в настроении злиться — Олег всегда выскальзывал в парадную до начала взрыва и шел шататься по району, надеясь, что в магазине продуктов будет работа или что по дороге он встретит знакомых. Они столпились у подоконника, настежь открыв окно, и Олег, затянувшись, подумал — бля, как же охуенно жить. — И че, как у вас тут? — Да нормально. — Колян тоже затянулся и выдохнул в открытое окно. — Жрать дают и слава богу. — А этот? — Олег кивнул на тощего пацана, который натянул капюшон кофты до самых глаз и что-то черкал в тетрадке, забившись в угол кровати. — Не курит что ли? — А он у нас шизик. — Тоха скользнул мимо парней прямо к Олегу, перекрывая обзор и на темно-синюю кофту, и на длинные, тонкие пальцы, еле выглядывающие из рукавов. — Ты к нему не подходи, он этим летом Димаса с его кентами сжег. — Че прям сжег? Заживо? — Олег иронично хмыкнул, поглядывая из-за плеча Тохи на угловатый силуэт на кровати. Этот-то? Да он, судя по виду, только и мог, что получать пизды. Пацан вжался в стену еще сильнее, Олег решил, что он точно прав, и подумал — бля, бедолага. Ему всегда было странно жалко таких вот неприкаянных забитых задротов, которые и двух слов связать не могут — хуево вам по жизни будет, пацаны. А еще с ними было неинтересно пиздиться. Вот совсем. Тоха начал пересказывать сплетни, которые с каждой деталью становились все ебануей и ебанутей, а Олег глубоко затянулся и подумал — надо добыть где-то струны и чистую тетрадку, чтобы переписать туда аккорды по памяти. С горем пополам полученный авторитет надо было закрепить.