земля санникова.

Спать было холодно. Олег вообще редко мерз, привык, набегался зимой без куртки — сначала потому что хотелось быть крутым, потом потому что не успевал ничего накинуть, когда съебывался от отца, но и жил он раньше не рядом с заливом. На самом деле бабке он перестал верить еще в момент, когда начал доставать до маленького, треснувшего зеркала в ванной — стоял, опершись на раковину, вглядывался, а потом жмурился, давя в себе желание то ли разрыдаться, то ли добить зеркало, то ли все вместе. Олег проснулся посреди ночи и откопал на дне рюкзака тяжелый темно-зеленый свитер — бабке надо было куда-то деть пряжу, связала, сказала навырост. Что-что, а зеркала Олег ненавидел. Он хорошо помнил эти глаза — темно-карие, постепенно от ярости становящиеся почти черными. Похер был ли он внешне похож на мать. Глаза-то у него были отцовские. — Ты че? — хрипло протянул Олег, глянув на соседнюю кровать — пацан сидел, завернувшись в одеяло, и тупо смотрел в одну точку, покачиваясь вперед-назад. От оклика он аж подскочил на месте, затравленно покосился в его сторону и, кое-как выпутавшись из одеяла, слез с кровати. Олег бы мог схватить его за руку, когда он пронесся мимо к двери. Но не стал. Пацан этот, судя по виду, был слишком домашним — ну таким, что за ним все детство носились с ложечкой, а потом носиться стало некому, а этот ебик так и не научился самостоятельности. И, может, был реально шизом. Олег зевнул и уставился в потолок с облупившейся побелкой, подложив руку под голову. Первый день в новой школе его не интересовал, больно вырос, чтобы бояться каких-то пацанов, их компаний, учителей, новых предметов — вот этого всего. Глобально его интересовало только каким будет ебальник Малого, когда он узнает, что Олег съебался в неизвестном направлении, оставив его и без дозы, и без денег. И как умер отец. Олег мечтал, что сможет это увидеть. хватающий последний воздух рот, судороги конечностей, холодные, застывшие пальцы — отчаянные глаза. похожие на собственные. обрадоваться, что бати больше нет. узнать как он сам будет выглядеть, когда наконец умрет — с глазами этими, блять, семейными. черными. яростными. пустыми. Олег перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и попытался натянуть одеяло на голову так, чтобы хоть немного заглушить храп Коляна. И почему-то притянул колени к груди. Надо было больше плакать, Ромка говорил, что радужка светлеет от слез. В детстве. Пока еще мог. У Олега было ощущение какого-то детского лагеря, в котором он никогда не был — по словам бабки, если бы завод не закрылся, отцу бы давали путевки, но завода не было — не было и путевки. Олег стоял в длиннющей очереди до нескольких раковин в толчке, чтобы хотя бы умыться, начинал вливаться в коллектив, ненавидя Тоху, который мыл под тонкой, еле заметной струйкой воды голову, и, барабаня пальцами по мутной плитке, думал, что это в детстве, наверное, было бы даже прикольно. Сейчас скорее раздражало. Олег привык быть один, привык к своей пустой квартире, в последнее время еще и привык при приходе бати испытывать не страх, а разочарование, потому что у него были планы на вечер — не то чтобы великие, так, отдраить кухню и почитать книжку, но были же. И батя был. Путался в рукавах дырявой куртки и заплетающимся языком говорил с пустыми комнатами. Не было. — И че, не грустно тебе? — Колян потянул его к окну в туалете, когда стало понятно, что до завтрака они все равно не успеют, надо вставать в пять утра или первые уроки прогуливать, достал сигареты — надо всегда с собой носить, вдруг комнату шманать начнут. — Мне-то похер, у меня мамка живая, с работой только проблемы, но она обещала, что заберет отсюда, а ты? Олег забрал у него сигарету и покачал головой. Ему давно уже не было грустно. В принципе. Ну умерла бабка, ну батя сдох, ну чуть не застрелили за несуществующий героин — че плакать что ли? Это не, спасибо, плачут только лохи. Выжил и хер с ним. Ща вон у пацанов узнает где можно бабок намутить, на новые струны вкинется, проставится как полагается. — Да похер как-то. — Мужик. — Колян с силой похлопал по плечу, и Олег рефлекторно поморщился. Кивнул. Ну да. Это он давно понял — чтобы быть мужиком, надо сделать так, чтобы тебе на все было похер. Особенно на то, что он застрял тут минимум до шестнадцати. Там можно в шарагу, потом в армейку, потом как пойдет. Олег глянул в верхнюю половину окна, которая не была замазана белой краской — разберется уж как-нибудь. Планировать Олег в своей жизни ничего не любил. Бабка вон тоже планировала — отец твой работу найдет, пить бросит, в хороший институт тебя отдадим, когда вырастешь, и че в итоге? Отдали-то его все равно в школу напротив детдома. Место в классе было только одно, на последней парте, и Тоха, которому получасовое мытье головы в итоге помогло только получить пизды от всего этажа и лишиться овсянки на завтрак, которую у него отобрали за задержку очереди, толкнул Олега плечом — ты это, поосторожней. Он в прошлом году Саньку карандаш в руку воткнул, я сам видел. Санька, естественно, в детдоме уже не было — в Твери объявилась тетка, которая забрала к себе, а Тохе Олег не верил. Без капюшона волосы у пацана были совсем короткими, как будто его в толчке вместо опиздюливания обкорнали тупыми ножницами, стремясь обрить налысо, какими-то светлыми — Олег бегло кивнул ему и кинул на парту рюкзак. Доставать ему было нечего — так, потрепанный пенал с парой ручек и старые тетрадки. — Не стрельнешь учебник? — он покрутил в пальцах ручку, позалипал на желто-зеленое дерево под окном и наконец повернулся. — Мне обещали только после уроков выдать. Пацан, не поднимая головы, молча двинул на середину парты учебник по математике для пятых классов, и Олег снова зацепился взглядом за пальцы — слишком бледные, какие-то анемичные. Порассматривал свои, еле выглядывающие из слишком длинных рукавов адидасовского олимпоса, который он спиздил у бати из шкафа и решил, что лучше поголодает пару дней, чем продаст, слишком уж пиздато тот выглядел — пальцы как пальцы, сбил костяшки в драке пару дней назад, когда на блоке заметил, что пацан из соседнего дома на пару лет младше щемит какую-то девчонку, которая только переехала на район. Олег усмехнулся и покачался на стуле туда-сюда. Ну и кто теперь будет за эту девчонку впрягаться? Другие пацаны, наверное. Объяснят уж долбоебу, что девок прессовать — западло. Он вздохнул и криво вывел число на полях тетрадки. И пацаны другие, и жизнь у него теперь — другая. Вот бы он сам стал другим. Было бы классно. К середине урока математика доебала его окончательно. — А ты реально кого-то убил? — прошептал Олег, наклонившись влево, и пацан, черкавший в тетрадке что-то, что точно было не математикой, дернулся, чуть не сшибив с края парты все свои шмотки. Когда он скосил глаза, Олегу показалось, что в них блеснуло что-то неестественно желтое, яркое, но таким был весь кабинет — солнце последних дней сентября к концу первого урока чертило по полу некрасивые линии, напоминая, что скоро не будет и этого. — Да. — прошипел он, а потом посмотрел — бля, Олегу показалось, что он ща расплачется. — Прикольно. — протянул Олег и снова качнулся на стуле. Ну понятно. Запиздили тебя тут, бедолага, конкретно. Не то чтобы это было интересно. Но — Олег черканул непонятную кривую линию на полях, создавая видимость деятельности, чтобы его не вызвали к доске — помогало прощупать почву существования. Всю тяжесть знаний Олег оценил, когда пер стопку учебников от школьной библиотеки до комнаты — в старой школе хотя бы разрешали забирать по частям или оставлять подписанной стопкой в кабинете классухи. Еще больше — когда додумал, что в ближайшие пару недель домашку придется реально делать. Эту херню он еще в началке просек — надо набить себе средненький авторитет, посдавать тетрадки, чтобы его считали умным, но неусидчивым, прощали долги и выводили тройки в четвертях, потому что — это тебе, Волков, авансом, ты ведь можешь, почему не стараешься? Олег молча кивал и закусывал изнутри щеку, чтобы не заржать — да мне просто похер, забейте. Вот для чего мне убираться в магазине с шубами и отжиматься — это я понимаю, это мне пригодится, а вот нахера мне знать как корень слова выделяется — в душе не ебу. Вообще-то он чувствовал себя довольно усидчивым, неусидчивые не могут на турнике сделать пять подходов по десять, им настоебывает — а Олег мог. И шмотки батины продавать сначала с бабкой, а потом и в одиночестве — тоже мог. И книжки читать любил. Как-то проторчал в библиотеке целый день, потому что от кого-то услышал, что можно сделать так, что школьный толчок разорвет к ебени матери и из-за потопа отменят уроки на неделю — пытался понять как. Рома потом сказал — это, братан, химия, это тебе рано. Олег с ним был в корне не согласен, но решил не спорить, потому что Рома и сам был взрывной, а Олегу все еще хотелось, чтобы тот продолжал давать уроки игры на гитаре — из чего мутят наркоту он-то прекрасно знал. И к чему это приводит — тоже. — Пиздец блять. — прорычал Вадик, и Олега что-то кольнуло — наверное, он уже нихера не чувствовал кроме того, что левая рука висела в худшем случае на тонком лоскутке кожи, а в лучшем — еще и на нескольких сухожилиях. — Сапер из тебя просто говно. Давай, если ты ща на своих двоих не доковыляешь, я тебя тащить на горбу не буду, максимум песочком присыплю, тут сдохнешь. Кольнуло еще раз. Доковылял он только потому, что был угашен в очко промедолом и потому что Вадик всегда пиздел больше, чем делал на самом деле — последнюю часть пути он его фактически тащил, бубня — блять, какой же ты долбоеб, такая машинка хорошая была, сказали бумажки по-тихому достаньте и съебывайте, нет, ты у нас герой, нахера ты полез с ними махаться — Олег бы хотел ответить, что полез, потому что машинку эту они заметили, а значит потом поперлись бы штурмовать уже их, подорвал и подорвал, делов-то, просто отойти не успел, машинку подорвало раньше — но перед глазами плыло, язык отказывался шевелиться, сил оставалось только кое-как переставлять ноги. В палатке Слава, как только Вадик кинул тело на стол, снеся с него все вещи, без слов всадил ему что-то в вену. — Ты че мне вколол? — прохрипел Олег, чувствуя как закатываются глаза. — Морфий. — холодно бросил Слава. — Шурик, сообщи, что Призрак трехсотый. Доставали осколок из руки и зашивали наживую, но Олег этого не чувствовал — Олегу казалось, что над ним склонился отец и, холодно улыбаясь, смотрел прямо в глаза. Домашка по математике заебала даже быстрее чем сидеть на уроке. Пацаны звали во двор — ну, в футбик погоняем или еще че, но Олег отмахнулся — не, попозже, я ща аккорды какие помню позаписываю, вечером научу Тоху че-нибудь нормальное играть. Если бы он сказал про домашку, его бы попустили тут же, а вот с гитарой вариант был беспроигрышным — Тоха походу тут всех уже реально доебал и после школы был отправлен добывать новые струны. Олег выдохнул, когда все свалили из комнаты — остался только бедолага, но он был так, предметом интерьера, сидел все равно всегда молча, так что Олега не нервировал. Он снова покосился на пацана, когда уже в третий раз зачеркнул дробь и написал ее заново — не, волосы у него все-таки были больше рыжими, чем светлыми, выглядело прикольно. Олег раньше рыжих видел только среди девчонок, но те волосы специально красили, а потом ходили такими… яркими-яркими, неестественными, еще и макияж у них был стремный, Олег такой не любил. Одиночество его успокаивало. не надо улыбаться, не надо говорить “мне не больно”, не надо сидеть на очке, думая в какой момент придется бежать… — Бля, дашь матешу списать? Вариантов все равно не было, остальная комната домашку делать вообще не собиралась, а этот вот чет выписывал в тетрадках. Пацан дернулся от него как-то заторможенно, как будто не сразу отсек, что это к нему — Олег хмыкнул и, соскочив со своей кровати, подошел к нему с тетрадкой в руках. — Я… — он нервно пытался смахнуть со лба короткие волосы, а потом неуверенно кивнул. — Да… да, держи. Олег чувствовал, что он нашел ебаный алмаз, когда скатывал у него все пять упражнений, в одном специально ошибаясь — а пацан-то был умным. В голове уже рисовались картинки, в которых он, так и быть, не дает комнате открыто щемить этого бедолагу, а взамен скатывает у него всю домашку — нет, ему реально еще никогда в жизни так не везло. В прошлой школе у него все пацаны были тупыми как на подбор, девчонки презрительно косились на него и ходили гулять только со старшаками, а Олег каким-то образом даже был не самым идиотом. — Бля. — протянул он, кидая тетрадку обратно пацану. — Нахера мне это в жизни-то пригодится? — Ну, — пацан уставился на свои сцепленные в замок пальцы на коленках. — Может, при готовке? Если у тебя рецепт на четыре человека, а тебе нужна одна четвертая часть от этого? Олег удивленно повернулся к нему и даже моргнул пару раз, чтобы убедиться, что ему это точно не кажется. А пацан-то еще и разговаривать не односложно умел. — Нихера. — он подпер голову рукой, заинтересованно рассматривая скрючившуюся на краю своей кровати фигурку. — Я об этом не думал даже. Тебя как зовут-то, гений? Олег думал, что, если сейчас резко податься вперед, у этого пацана остановится сердце. — Сережа. — недоверчиво протянул он. — Олег. — Ты… — он судорожно выдохнул, сгорбился еще сильнее. — Ты правда не веришь, что это я тех пацанов сжег? Олег фыркнул и покачал головой. У нас на районе столько сдохло от пожара, еще больше — от угарного газа, потому что трахалось в заведенных тачках с закрытыми окнами. Много ума, чтобы сдохнуть, не надо. — Это правда не я. — прошептал он, опустив голову. — Они просто до меня постоянно докапывались, а я в тот день сбежал гулять к заливу и на стройку посмотреть, поэтому первый их нашел, попытался вытащить, но там… И все теперь думают, что это я. А это не я! Олег перегнулся через железное изголовье своей кровати и почти сочувственно похлопал его по плечу. Да я знаю, что не ты, у тебя б силенок не хватило. Хер ты это только другим объяснишь. Я вон Малому тоже не смог доказать, что не пиздил его герыч. и бате не смог — ничего совсем ничего доказать. в конце концов мама-то из-за меня умерла.