Фигура на доске

Темари шагала по мостовой Конохи, чувствуя, как суета города словно отделяет её от остального мира невидимой стеной. Её волосы развевались на ветру, но даже этот знакомый ветер, словно напоминание о родной стране, не приносил утешения. Они с Шикамару вернулись с гуманитарной миссии на границе страны Огня и Ветра. Работа была успешной — но чувство выполненного долга не принесло радости. Между ними будто возникла пустота. Шикамару пропадал на работе, словно стремясь заполнить пространство между ними делами. Темари, в свою очередь, каждый день почти полностью погружалась в работу в госпитале Конохи, спасая жизни и наблюдая за ранеными — и всё это время рядом была дружба Сакуры, тёплая и заботливая, но не способная стереть того одиночества, которое жило глубоко внутри. Временами воспоминания о прошлом приходили слишком живо. Те моменты, когда она была с Шикамару — его руки, которые держали её, когда она была на грани отчаяния; его губы, которые оставляли лёгкое тепло на её губах; его голос, полный заботы, когда она нуждалась в этом больше всего. Но она росла с правилами своей страны: никогда не влюбляться во врага, никогда не ослаблять бдительность перед людьми Страны Огня. И вот теперь, в мирное время, её разум и сердце оказались в конфликте. Она не могла забыть его прикосновений, но сознание упрямо напоминало о долге и правилах, которые она пронесла через годы. Когда Шикамару признался в своих чувствах, её сердце почти затрепетало, но голова сказала «нет». «Было ли это правильное решение?» — думала Темари, идя по пустому тротуару после работы. С одной стороны, «нет» означало следование долгим привычкам, верность принципам, которые были частью её жизни. С другой — она ощущала пустоту и холод, которые теперь стали частью их отношений. Она выбирала разум, но сердце тянуло к теплу, которое принес Шикамару в те трудные вечера. В один из вечеров Темари вдруг поняла: больше тянуть нельзя. Одиночество стало физическим — оно давило на грудь, мешало дышать, заставляло ловить себя на бессмысленных паузах посреди работы. Она слишком долго держалась за прошлые убеждения, за правила, с которыми выросла, за осторожность, которая когда-то спасала, но теперь только лишала её жизни. В этот вечер она решила поговорить с Шикамару. По-настоящему. Без ролей, без долга, без слов «так правильно». После смены в госпитале Темари накинула куртку и направилась в сторону части, где он работал. Ночной город был прохладным, фонари отражались в мокром асфальте, и с каждым шагом в груди росло странное, пугающее чувство — смесь надежды и страха. Она была готова отбросить прошлое, попробовать что-то новое, неизвестное. Даже если это пугало её больше всего. В это же время, в кабинете Шикамару горел приглушённый свет. Он сидел за столом, уставившись в документы, которые уже давно не читал. Дверь открылась почти бесшумно. — Я ненадолго, — сказала Шихо. — По работе. Она положила папку на край стола и осталась стоять чуть дольше, чем было нужно. Некоторое время они обсуждали сухие детали, но разговор постепенно сошёл с рельс — как это уже бывало раньше. — Ты изменился, — тихо сказала она. — Я давно это вижу. Шикамару поднял взгляд. — Просто устал. Шихо усмехнулась — мягко, почти с сожалением — и сделала шаг ближе к его столу. — Я помню тебя другим, — продолжила она. — И мне правда жаль видеть тебя таким. Ты несчастен, Шикамару. И ты это знаешь. Он сжал челюсть. — Не начинай. — Я не начинаю, — ответила она спокойно. — Я просто говорю, что вижу. И что я всё ещё здесь. Если тебе нужно тепло. Если тебе нужен кто-то рядом. Он отвёл взгляд, будто её слова были слишком близко к правде. — Нет, — сказал он глухо. — Это плохая идея. В его голове внезапно всплыло воспоминание — резкое, как холодный ветер. Голос Темари, ровный и отчётливый: «Мы не можем позволить себе больше, чем есть. В первую очередь, наш союз — это политический шаг к миру. И мы должны придерживаться этого пути.» Он помнил, как тогда кивнул. Как согласился. Как принял это как приговор. Шихо что-то говорила — тихо, почти шёпотом. Он уже не вслушивался, лишь смотрел на неё и видел не её — а пустоту, которая образовалась между ним и Темари. Холод. Отказ. Месяца сдержанности, которые вдруг обрушились разом. Шикамару резко поднялся со своего места, Шихо замолчала, неотрывно глядя на него. Он обошёл стол, не сказав ни слова. В этом движении не было уверенности — только усталость и надлом. Он остановился перед ней на расстоянии вдоха и прежде, чем она успела что-то сказать, он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был резким, почти отчаянным — не от вспыхнувшего желания, а от попытки заглушить внутреннюю боль. Затем он стал настойчивым, жадным, словно у того, кто слишком долго оставался голодным. Шихо выдохнула, когда его губы скользнули к её шее, а руки начали поспешно и небрежно освобождать её от одежды. Он подтолкнул её к столу, снова завладел её губами, не оставляя времени на раздумья. Всё происходило быстро, порывисто, будто он боялся остановиться и остаться наедине с мыслями. Шихо не отставала — её пальцы лихорадочно искали его, цепляясь, отвечая на каждое движение. Он мягко, но уверенно заставил её лечь, и в этот момент мир сузился до сбившегося дыхания и приглушённых стонов. Шихо выгнулась, задела стакан с ручками и карандашами — они с глухим стуком рассыпались по полу, но это уже не имело значения. Его движения стали быстрее, глубже, почти яростнее. Прикрыв глаза, он позволил себе опасную слабость — в воображении рядом была не она. Эта мысль заставила его склониться ниже, касаться губами её кожи, будто пытаясь заглушить собственное чувство вины. Шихо извивалась под ним, шептала, умоляла не останавливаться. И он не останавливался. В этот момент, за пределами кабинета, Темари стояла перед дверью. Коридор был почти пуст. Свет ламп казался слишком ярким, слишком холодным. Она остановилась, словно внезапно забыла, как делается следующий шаг. Рука легла на дверную ручку — уверенно, по привычке, — и тут же замерла. В этот раз её никто не сопровождал. Здесь и так знали, что она прекрасно ориентируется в здании, что дорога к кабинету её мужа давно выучена наизусть. Но именно сейчас Темари не могла заставить себя войти. Из-за двери доносились голоса — негромкие, слишком близкие. Она различила интонации раньше, чем слова. Прерывистое дыхание. Тихие звуки, в которых не было ни работы, ни обсуждений, ни формальности. В них было что-то интимное — то, что не предназначалось для чужих ушей. И тогда она услышала это. — Шика… мару, — протяжно произнёс женский голос. Воздух застрял у неё в груди. Темари резко вдохнула, будто вынырнула из-под воды, и тут же поняла, что рука на ручке дрожит. Почти незаметно, но достаточно, чтобы стало страшно. Она выдохнула и медленно убрала руку, затем сделала шаг назад. Потом ещё один. Она смотрела на дверь так, словно за ней было нечто чужое, неправильное, почти отвратительное. Горло сжалось, и к горечи вдруг примешалась тошнота — резкая, неожиданная. Она не заметила, как столкнулась спиной с кем-то. — Ой, простите! — раздался испуганный голос. Стопка бумаг выскользнула из рук солдата и рассыпалась по полу. — Я не заметил… О! Госпожа Нара! Темари не ответила. Она даже не посмотрела на него. Просто развернулась и пошла — быстрыми, почти резкими шагами, словно если остановится хоть на секунду, то развалится прямо здесь, посреди коридора. Она вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, обжигая кожу. Он был настоящим. Спасительным. Темари шла, не разбирая дороги, пока ноги сами не привели её в парк. Там она наконец остановилась. Фонари освещали пустые дорожки, голые ветви деревьев чернели на фоне неба. Она стояла, обхватив себя руками, и только теперь позволила себе почувствовать это. Одиночество. Не то тихое, к которому она привыкла за последние недели, а острое, режущее, почти унизительное. Она пришла к нему, готовая отказаться от того, с чем росла. Готовая сказать: я ошибалась. Готовая рискнуть — впервые в жизни не разумом, а сердцем. И опоздала. Мысль была простой и оттого особенно жестокой. Я сказала «нет» — и он выбрал другое. Другую. Темари медленно опустилась на скамью. Перед глазами снова всплывали обрывки прошлого: его молчаливая забота, тепло плеча, объятия, в которых она позволяла себе быть слабой. Всё то, что она называла «недопустимым», «временным», «неважным». А оказалось — самым важным. Она прикрыла глаза. — Потребности взяли верх, — тихо сказала она в пустоту, не зная, обращается ли к себе, к нему или к прошлой версии себя, которая так боялась сделать шаг вперёд. Где-то в глубине души всё ещё теплилась надежда — глупая, упрямая, болезненная. Но Темари уже понимала: даже если Шикамару выйдет за ней сейчас, даже если заговорит — что-то между ними сломалось. И это «что-то» очень сложно собрать назад. * Дверь за Шихо закрылась почти бесшумно. Щелчок замка прозвучал слишком громко — как выстрел в пустом кабинете. Шикамару остался один. Он стоял посреди комнаты, всё ещё не двигаясь, словно его тело не получило команду вернуться в реальность. Воздух казался плотным, тяжёлым. В нём не было тепла — только остаток чужого присутствия и странная, липкая пустота. Он провёл рукой по лицу. Осознание пришло волной — медленной, беспощадной. Что я сделал? Это было не облегчение. Не забытьё. Не попытка заполнить пустоту. Это было бегство — жалкое, слабое, противное самому себе. Он подошёл к столу и опёрся на него ладонями. Плечи опустились. В груди вдруг стало тесно, как будто что-то сжало сердце изнутри. Перед глазами всплыл образ Темари — с усталой улыбкой поздними вечерами. С тем теплом, которое она никогда не раздавала просто так, с чашкой чая в руках. А потом снова вернулись слова, сказанные ему в последний вечер в деревне. «Мы не можем позволить себе больше, чем есть…» Он тогда принял их как истину. Как единственный возможный путь. А сегодня — использовал их как оправдание. — Чёрт… — выдохнул Шикамару хрипло. Он резко выпрямился и подошёл к двери. Рука уже легла на ручку — и замерла. Что-то было не так. Неуловимое ощущение, как если бы он опоздал на поезд, но ещё не знал, на какой именно. Он распахнул дверь и заметил одного из солдатов. Парень медленно собирал разбросанные на полу бумаги. Он вдруг поднял глаза и слегка улыбнулся. — А, генерал Нара. Прошу прощения за беспорядок, — быстро произнес солдат. — Я случайно столкнулся с вашей женой, но, кажется, она куда-то спешила. Шикамару смотрел на него слишком долго, и внутри медленно, неотвратимо начала подниматься тревога — не логическая, не рациональная. Интуитивная. — Темари… — тихо произнёс он, сам не зная зачем. Солдат подарил ему удивленный взгляд. Шикамару вернулся в кабинет и схватил куртку. В голове больше не было мыслей — только тяжёлое, гулкое осознание: он сделал что-то, что уже нельзя отменить. Даже если это была минутная слабость. Некоторые границы пересекаются навсегда. И хуже всего было не чувство вины, хуже всего было понимание, что если Темари ушла — не хлопнув дверью, не устроив сцены, не сказав ни слова — значит, она ушла по-настоящему. А это был тот исход, который ни одна стратегия, ни один расчёт уже не могли исправить. Они встретились в квартире глубокой ночью.Темари вернулась молча. Не хлопнула дверью, не включила свет в коридоре. Сняла куртку, аккуратно повесила её, будто порядок мог удержать её от распада. Потом прошла на кухню, заварила себе чаю и села за стол. Когда входная дверь открылась во второй раз, она даже не вздрогнула. Шикамару вошёл тихо. Он сразу понял, что она дома. Свет на кухне резал глаза, и её силуэт был слишком неподвижным, слишком собранным. Шикамару остановился в дверном проёме. Несколько секунд — или минут — никто не говорил. Темари не обернулась. — Ты поздно, — сказала она ровно. Этот голос был самым страшным. В нём не было упрёка. Не было злости. Даже боли — по крайней мере, на поверхности. Шикамару сглотнул. — Да… работа затянулась. Он сам понял, как жалко это прозвучало. Темари медленно подняла чашку, сделала глоток и тут же поставила её обратно. Рука не дрожала. Ни один жест не выдавал того, что происходило внутри. — Я заходила к тебе, — сказала она спустя паузу. — В часть. Слова легли между ними, как что-то тяжёлое и острое. — Я не стала входить, — продолжила Темари. — Решила, что не вовремя. Он сделал шаг вперёд. Потом остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Темари… Она наконец повернулась. Её взгляд был прямым, пустым. Таким, каким смотрят на человека, которого больше не понимают и не хотят понимать — потому что это слишком больно. — Я хотела поговорить с тобой, — сказала она тихо. — Забавно, правда? Он не нашел, что ответить. — Я весь день убеждала себя, что могу быть другой, — продолжила она. — Что могу перестать быть той, кем меня учили быть. Что могу рискнуть. Она встала из-за стола. Между ними было всего несколько шагов — и целая пропасть. — Я думала, что скажу тебе, что была неправа, — Темари смотрела ему прямо в глаза. — Что хочу попробовать. Что мне страшно, но я больше не хочу быть одна. Каждое слово било точно и безжалостно. Шикамару открыл рот, но она подняла руку — не резко, просто чтобы остановить. — Не надо. Мне не нужны твои объяснения. Он опустил взгляд. — Я видела, что опоздала, — сказала она. — И это… справедливо. Я сказала «нет». Ты пошёл дальше. У тебя, всё-таки, есть потребности. Она сделала шаг в сторону, собираясь пройти мимо него и тогда он наконец заговорил. — Это была ошибка. Голос сорвался. Темари остановилась, но не обернулась. — Знаешь, что самое страшное? — сказала она спустя несколько секунд. — Я… верю тебе. Она медленно выдохнула. — Но это ничего не меняет. — Я не знаю, как это исправить, — тихо добавил Шикамару. Темари повернулась к нему в последний раз. — Некоторые вещи не исправляют, Шикамару. Их просто… переживают. Пожалуйста… позаботься, чтобы никто из твоей части не узнал о том, что случилось сегодня и… что может повториться в будущем. Она ушла в свою комнату и закрыла дверь — привычно, как делала это уже сотню раз. Но это было хуже любого крика. Шикамару остался стоять посреди кухни, в тишине, которая больше не принадлежала им обоим. Утро наступило слишком рано. Серый свет медленно просачивался сквозь шторы, не обещая ни тепла, ни ясности. Темари проснулась не от будильника — от тишины. Такой плотной, что она сразу поняла: ночь закончилась, но ничего не стало легче. Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело было усталым, будто она не спала вовсе, а всю ночь удерживала себя от того, чтобы развалиться. В груди было пусто — не больно, не остро. Просто пусто. Она встала тихо, стараясь не создавать лишних звуков. Натянула свитер, собрала волосы, как делала всегда перед работой. Всё было до странного привычным. Это пугало. На кухне горел свет. Шикамару сидел за столом. Перед ним стояла чашка с кофе. Он не пил, просто держал её в руках, будто слабое тепло керамики могло удержать его здесь. Он поднял взгляд, когда Темари вошла. — Доброе утро, — сказал он после паузы. Она кивнула. — Доброе. Ни в голосе, ни в жестах не было ничего лишнего. Ни обвинения, ни близости. Темари подошла к шкафу, достала свою чашку, налила чай. Ни разу не посмотрела на него. — Я сегодня задержусь, — сказала она спокойно. — У меня смена до вечера. — Я понял, — ответил он сразу. Они стояли рядом — на расстоянии вытянутой руки. Когда-то это расстояние казалось безопасным. Теперь — невыносимым. — Я, наверное, сегодня переночую у себя в кабинете, — сказал он чуть позже. — Чтобы… не мешать. Темари повернулась и впервые взглянула на него — внимательно и долго. В этом взгляде не было злости, только усталость. — Делай, как считаешь нужным, — сказала она. Он кивнул. Она допила чай, поставила чашку в раковину и пошла в коридор. Когда входная дверь за ней закрылась, Шикамару остался один. Кухня снова стала просто кухней. Квартира — просто квартирой. А утро — просто утром, в котором больше не было их. И это было самым холодным началом дня в его жизни. * Вечером, госпиталь Конохи работал в обычном режиме: смены, отчёты, дежурства, сонные медсестры. Темари как раз находилась в хирургическом отделении — проверяла послеоперационных пациентов, когда воздух внезапно изменился. Не звук — давление. Тонкий, почти незаметный гул, который не успел оформиться в тревогу. Она выпрямилась, уловив знакомое чувство, которое прошло по всему телу, как электрический ток. А потом — удар. Мир дернулся, словно его рванули за край. Свет погас на долю секунды и вернулся ослепительной вспышкой. Стены застонали, стекло взорвалось внутрь, пол ушёл из-под ног. Темари отбросило к металлическому столу; что-то тяжёлое ударило по плечу, выбив воздух из лёгких. Звук пришёл позже. Глухой, утробный, разрывающий всё сразу. Она не сразу поняла, что лежит на полу. В ушах звенело так, будто кто-то включил непрерывный сигнал тревоги прямо внутри головы. Пахло пылью, горелой проводкой и лекарствами — странная, невозможная смесь. Где-то кричали. Где-то — нет. И это пугало сильнее. Дрон. Мысль была холодной, отстранённой. Темари попыталась подняться — тело отозвалось с задержкой, но подчинилось. Руки дрожали, не от боли — от шока. Она посмотрела на них, как будто проверяя: мои ли. Кровь — не её. Чужая. Отделение было разрушено наполовину. Одна из стен исчезла, обнажив перекорёженные балки и вечернее небо, затянутое дымом. Сирена завыла с запозданием, рвано, будто сама система не сразу поняла, что произошло. На секунду Темари накрыла пустота — абсолютная, оглушающая. А потом — лица. Пациенты — те, которых она видела десять минут назад. Те, которые не могли встать сами. Те, которые доверили ей своё тело и жизнь. Шок отступил резко, почти болезненно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Темари поднялась на ноги. — Живы? — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Кто может двигаться — отвечайте! Она шла вперёд, перешагивая обломки, автоматически отмечая: этот дышит, этот без сознания, здесь — артериальное кровотечение. Руки перестали дрожать. Включилось то самое состояние, отточенное войной. Её вдруг ударила мысль о коллеге — сильнее, чем взрыв. Сакура Харуно должна была быть в соседнем крыле — ближе к эпицентру. — Сакура! — крикнула Темари, уже двигаясь к пролому. — Сакура, если слышишь — отзовись! Ответа не было. Только треск огня и обрушившихся конструкций. Темари сорвала с пояса рацию, проверила связь — помехи, шум, обрывки чужих голосов. Она сжала зубы и пошла дальше. — Так, — сказала она вслух, больше себе. — Сначала — стабилизируем. Потом ищем. Она опустилась на колени рядом с пациентом, прижала ладонь к ране, остановила кровь, быстро зафиксировала дыхание. Один за другим. Не думая о времени. Не думая о том, что это — атака и что снова может начаться война. Был только госпиталь. Разрушенный, раненый — как и люди в нём. Темари нашла Сакуру случайно — за заваленной дверью процедурной, где потолок просел так, что свет пробивался узкой полосой. Харуно лежала на боку, зажатая между упавшим шкафом и стеной. Пыль осела на её волосах, ресницах и губах. — Нет, — тихо сказала Темари, опускаясь рядом. Пальцы привычно легли на шею. Пульс был — слабый, неровный, но был. Дыхание — поверхностное. Сотрясение, возможно удар по голове, может внутренние повреждения. Но она была жива и это главное. — Хорошо… хорошо, — прошептала Темари, не зная, кому именно. Отодвинуть шкаф одной было сложно. Металл скрипнул, отозвался болью в плечах, но поддался. Темари вытащила Сакуру осторожно, сантиметр за сантиметром, стараясь не менять положение головы. Она сняла халат, подложила под шею, проверила зрачки. Реакция была, хоть и вялая. — Потерпи, — сказала она, даже не будучи уверенной, что Сакура слышит. — Я с тобой. Дорога наружу показалась длиннее, чем путь внутрь. Сирены, крики, команды, запах дыма. Когда они выбрались на улицу, воздух ударил холодом — резким, почти болезненным после удушливой пыли. Территория госпиталя уже была оцеплена. Военная полиция, техника, медики экстренных служб. Саске стоял у края периметра. Прямой, собранный, будто высеченный из камня. Лицо — слишком спокойное, но глаза… глаза не обманывали. Они нашли Сакуру мгновенно. Он подошёл быстро. — Что с ней? — спросил Саске, принимая вес её тела так, будто делал это тысячу раз. — Без сознания, — коротко ответила Темари. — Пульс нестабильный, вероятно сотрясение. Нужна срочная диагностика. Я не вижу открытых ран, но это ничего не значит. Саске кивнул, ни одного лишнего слова. Только пальцы на секунду сжались сильнее, чем нужно. — Спасибо, — сказал он тихо. Темари уже делала шаг назад. — Я возвращаюсь, — сказала она. — Нет, — резко ответил он, и в этом голосе впервые прорезалась сталь. — Там возможна повторная детонация. Территория под угрозой обвала, оставайся здесь. Это приказ! Она остановилась, но не обернулась. — Там остались пациенты, — сказала Темари. — И врачи. — Это больше не твоя зона ответственности. — Это мой госпиталь, — ответила она так же ровно. Саске шагнул ближе. — Ты уже сделала достаточно. Темари наконец повернулась. Посмотрела прямо на него — без вызова, но и без сомнений. — На войне мне много раз говорили тоже самое, — сказала она. — И каждый раз за этим следовали чьи-то имена в списках погибших. Мгновение они смотрели друг на друга — два человека, которые слишком хорошо знали цену решений. — Темари, — тихо сказал Саске, — Шикамару не простит меня, если ты пострадаешь. Знакомое имя почему-то резало её слух больше, чем удар дрона. — Тогда скажи ему, что ты меня не видел, — спокойно ответила Темари. Не дожидаясь ответа Саске, девушка развернулась и побежала обратно — к дыму, к крикам, к развалинам. Учиха смотрел ей вслед ровно до тех пор, пока она не исчезла в проломе. Потом перевёл взгляд на Сакуру у себя на руках — живую. Спасённую. Впервые за долгое время, Саске осознал, что его жену спасла девушка, которую многие до сих пор называли врагом, в то время как эти самые «многие» заботились о своих жизнях во время катастрофы. Шикамару прибыл быстро — слишком быстро для мирного времени и слишком медленно для такого вечера. Машина ещё не успела полностью остановиться, а он уже вышел, взглядом выхватывая главное: дым, оцепление, раненых, хаотичное движение. Госпиталь был изломан, как кость после удара. Он заметил Саске сразу — тот стоял чуть в стороне, передав Сакуру медикам скорой помощи. Его поза была спокойной, выверенной, почти безупречной — но Шикамару слишком давно его знал, чтобы обмануться. Напряжение читалось в плечах, в том, как он следил за каждым движением вокруг. — Саске, — окликнул он, подходя ближе. — Ты видел Темари? Учиха посмотрел на него мгновение дольше, чем требовалось. Потом коротко кивнул. — Да. Она вытащила Сакуру. — ответил Саске, затем добавил: — потом вернулась внутрь. Несмотря на мой приказ не делать этого. Шикамару резко выдохнул. Он перевёл взгляд на здание — на чёрный пролом, куда продолжали забегать спасатели. В голове автоматически начали складываться схемы: эпицентр, траектория дрона, возможные вторичные заряды. Холодная, привычная работа разума. И именно в этот момент земля снова дрогнула. Взрыв был ближе. Не такой мощный, как первый — но злее. Резкий хлопок, будто кто-то ударил кулаком по грудной клетке города. Ударная волна прокатилась по площади, выбив воздух из лёгких. Часть стены госпиталя, ближе к ним, треснула и обвалилась с грохотом, подняв столб пыли. Кто-то закричал. Шикамару не услышал слов. Только звон в ушах — и одно-единственное имя, вспыхнувшее в голове слишком ярко. Темари. На секунду всё внутри него сорвалось. Не расчёт, не анализ — чистый, животный страх. Тот самый, который он привык давить годами, потому что на войне ему не было места. Что, если она была там? Что, если именно в этом крыле? Что, если он опоздал? Он не услышал собственного голоса, когда сказал это. — Нет. Ноги уже не ждали разрешения разума. Шикамару рванулся вперёд, к зданию, но его перехватили за плечо. — Стой, — жёстко сказал Саске. — Ты сейчас ничем не поможешь. Там нестабильно. — Она там, — ответил Шикамару глухо, не оборачиваясь. — И она не солдат. Ещё один взрыв — внутри здания, глубже. Стекло в окнах разлетелось наружу, осколки дождём посыпались на асфальт. Кто-то из спасателей упал, его тут же оттащили в сторону. Шикамару бросил взгляд на здание и, отдернув руку Саске, устремился вперёд не обращая внимания на крики спасателей.