Спасти Жанну

Коридор закончился неожиданно, когда свет факела выхватил из мрака тяжелую старую дверь. Жиль и Одри замерли перед ней в нерешительности. И каждый из них чувствовал в тот момент одно и то же: стоит двери захлопнуться, как стена разделит их навсегда. Одри вздохнула, посмотрела на Жиля и тихо проговорила: — Что ж, кажется, мы пришли? — Пришли, — хрипло ответил тот и сжал кулаки. — Пожалуйста, пообещай мне одну вещь, — попросила она и прикоснулась к его руке. — Какую? — Не делай глупостей, ладно? Я имею в виду, когда вы с Жанной вернетесь в твой замок, постарайся больше не ссориться с сильными мира сего, не заключать сомнительных сделок и не водиться с сомнительными людьми. Герцог Жан и епископ де Малеструа отнюдь не самые благородные персонажи. Они могут сыграть в твоей судьбе роковую роль… — К чему ты сейчас клонишь? Жиль сжал челюсти и нахмурился. Одри опустила глаза. — Ты живешь так, словно завтра уже не наступит. Ссоришься с соседями, возишься с халдеями, заключаешь сделки с нечистой силой, ходишь по краю. А ведь у тебя жена и маленькая дочь, — попыталась намекнуть она, но только еще больше его рассердила. — Решила поучить меня жизни напоследок?! Напрасно. Для меня, если хочешь знать, уже и так нет никакого «завтра». Я не хочу его видеть. Там нет ничего такого, ради чего стоило бы трястись за свою шкуру! — негромко рыкнул он. — Хочу, чтобы ты прожил свою жизнь счастливо. А то играешь с огнем. Опасайся переходить дорогу сильным мира сего, да и… потустороннего. — Иди к черту, спасительница заблудших! Я сам как-нибудь разберусь со своей жизнью. Смотри лучше, как по глупости не потерять собственную! — фыркнул он, накинул капюшон, шагнул к двери и решительно постучал. С минуту ничего не происходило. Затем с той стороны послышалась возня, невнятное бормотание и негромкий скрип. Дверь отворилась, и в проеме возник тощий долговязый парень с длинным носом. Серый, видавший виды гамбезон болтался на нем, как на пугале, и, как у всякого уважающего себя пугала, светлые спутанные патлы на голове топорщились в разные стороны. Парень подслеповато прищурился и свистящим шепотом поинтересовался: — Вы, что ли, от Брамбеуса? Одри едва успела закрыть лицо, радуясь про себя, что стражник явно плохо видит. — Мы, — коротко подтвердил Жиль и приказал: — Веди! После чего потушил факел и запахнул плащ. Парень кивнул и махнул рукой в сторону: — Идите за мной молча. Говорить буду я. Они вошли внутрь. Дверь закрылась, отсекая их от потайного хода и относительно свежего воздуха. В подвалах же Руанской башни витали совсем не ароматы прелой земли. Одри старалась дышать ртом и думала, как не задохнуться от этой смеси нечистот и затхлости. Надвинутый на самые глаза капюшон, царящий вокруг полумрак и страшное волнение мешали хорошенько разглядеть коридор, но ей это было и не нужно. В конце концов, бежать отсюда она собиралась не совсем обычным способом. Наконец они остановились, и их «пугало» принялось втолковывать стражнику на посту о том, что узнице принесли обед и сменное платье и их необходимо пропустить. Стражник, впрочем, совсем не возражал. Просто пропустил двоих внутрь и продолжил нести свою скучную вахту, совсем не догадываясь, что в ту минуту происходило за стеной. А там, на сырой соломе, сидела узница, которую когда-то (всего год назад) люди почитали почти святой. Та, чье имя гремело по всей Франции, теперь сидела в углу, обхватив замерзающие колени, и безучастно смотрела перед собой. Губы ее беззвучно шевелились, а глаза смотрели в одну точку. — Жанна! — тихо позвал Жиль, стаскивая с головы капюшон. Она подняла лицо и заморгала, силясь привыкнуть к яркому свету. А потом тихонько вскрикнула и прижала руку ко рту: — Жиль? Ты здесь? Как… Она встала, пошатнулась и сделала пару шагов им навстречу. Одри тоже подняла голову, сняла капюшон и с колотящимся сердцем разглядывала живую легенду, которая каким-то непостижимым образом была похожа на нее как две капли воды. Тот же рост, те же темные глаза, тонкие губы и упрямая складочка между широкими бровями. Вот только выглядела Жанна куда более изможденной, чем сама Одри, а во взгляде у нее плескалось равнодушие человека, потерявшего все. — У нас нет времени, Жанна, — тихо заговорила она. — Мы здесь, чтобы вас спасти. Сейчас вы накинете мой плащ и отправитесь с Жилем туда, куда он вам скажет. Через каких-то пару часов окажетесь на свободе и будете вспоминать этот сырой мешок как страшный сон. Одри очень старалась, чтобы голос ее не дрожал, а еще боялась даже взглянуть в сторону Жиля. Страшно было увидеть то благоговение и нежность, с которыми он, должно быть, сейчас смотрел (и заслуженно!) на самую удивительную девушку в истории Франции. — Так ты и есть мой двойник, да? Удивительно… Это тебя послал Бог французам вместо меня! Жанна подошла к ней вплотную и осторожно дотронулась до ее локтя. Рука у нее была удивительно холодной. Одри скинула плащ и укутала несчастную. — Нет, Жанна, я бы никогда не смогла занять ваше место. Меня не послал французам Бог, меня отыскал мессир де Рэ, чтобы мы смогли вас спасти. Поэтому сейчас вы с ним уйдете… — Зачем? Голоса умолкли. Я им больше не интересна, а кто я без них? — Символ победы, Жанна, — тихо проговорил Жиль. — Сейчас мы с тобой вернемся из этого мешка к теплу и солнцу. А потом спасем и Одри, которая пока… — он осекся и прикрыл глаза. — Идем скорее, нам нужно торопиться! — Но… — Жанна, вас ждут ваши родители, братья, Домреми, Гри и все земли французского короля! Пожалуйста, поспешите! — торопливо заговорила Одри. — Богу угодно ваше чудесное спасение, иначе мессир де Рэ никогда не нашел бы вашего двойника. При этих словах в глазах Жанны зажегся огонек. Она слабо улыбнулась и обхватила себя руками. — А как же вы? — спросила она совсем по-детски и склонила голову к плечу. — А я выберусь потом. Нужно, чтобы вас хватились как можно позже, — ответила Одри и попыталась улыбнуться. — Идем же, Жанна! — тихо проговорил Жиль, который, кажется, начинал терять терпение. В это время снаружи заскрежетал засов. Одри кинулась в темный угол и замерла. Жиль накинул капюшоны на себя и Жанну прежде, чем в проеме показалась голова «пугала». — Что вы там копаетесь? — недовольно пробурчал стражник. Две закутанные в плащи фигуры торопливо вышли вон, но Одри могла поклясться, что одна из них задержалась на пороге на пару мгновений. После чего дверь закрылась, и она осталась в темноте совершенно одна. В камере было тихо. Если, конечно, не считать звука капающей воды да подозрительного шуршания у противоположной стены. Одри чувствовала себя словно грешник в чистилище. Ни пятнышка света, ни следа тепла. Только холод, тьма, страх и надежда, которая быстро таяла в душе. Одри старалась не думать о том, что больше никогда не увидит Жиля, что может и вовсе не вернуться домой, что велик риск так и сгнить заживо в этой могиле… Не давала отчаяться окончательно лишь мысль о том, что беглецы сейчас уже, должно быть, встретились с Брамбеусом и отправились туда, где будут в безопасности. Время все еще играло им на руку, а потому оставался шанс на неплохой исход для них всех. Впрочем, счет времени она потеряла быстро. Если оказываешься в Нигде, то время там тоже не течет никак. Все, что оставалось, — это найти на соломе сухое место, свернуться калачиком и закрыть глаза. И даже, кажется, поспать. Хотя Одри уже не была так уверена, спит ли на самом деле. Кажется, все-таки да. Потому что, когда скрипнула дверь, она очнулась. Открыла глаза и тут же их зажмурила: от света факела стало больно. Некто вошел в ее камеру и остановился у самого входа. Неужели разглядывал? Одри осторожно приоткрыла один глаз, потом второй, сощурилась. У входа в темницу стояла дородная фигура в темном плаще, из-под которого проглядывала сутана. Она вгляделась и узнала Кошона. Одри встала, не желая смотреть на эту свинью снизу вверх. Хоть тело затекло, промерзло и едва слушалось, но такого удовольствия она предателю доставить просто не могла. — Вот мы и встретились, Жанна… — тихо проговорил он и сделал шаг ей навстречу. Потом помолчал и продолжил: — Или нет? Может быть, это и вовсе не твое имя, дочь моя? Когда мне сказали, что какой-то сарацин настойчиво ищет, кого из стражников можно подкупить, чтобы попасть к Жанне в камеру, я сразу понял, что это неспроста… Одри молчала, не понимая, куда он клонит. Кошон тоже не торопился продолжать, явно ожидая ответа. Она скрестила руки на груди и сжала губы. Кошон улыбнулся и покачал головой: — Нет, все-таки не Жанна. У той была рубаха кающейся грешницы, а ты-то опять в мужском платье. И откуда же оно у тебя, интересно? Беда с вами, двойниками: никак не разобрать, где настоящая колдунья, а где ее копия. Одри изо всех сил старалась держать лицо, но по спине продрал холодный пот. Неужели Кошон знает? И если да, то до какой степени? Тот продолжал, как бы между прочим: — Неужели служки перепутали и снова принесли мужское платье? Но нет. Жанна бы его ни за что не надела. Прекрасно знала, что попробуй она снова переодеться мужчиной, ее бы сожгли на костре. Он сделал многозначительную паузу и внимательно посмотрел Одри в лицо. Но та лишь плечами передернула. — Если, конечно, пожелаешь и дальше запираться. Но Господь милосерд, и невесте своей — Святой Церкви — завещал то же самое. Если честно расскажешь мне, кто ты, откуда и где сейчас барон де Рэ вместе с беглянкой, то я лично прослежу, чтобы тебя отпустили. Если же нет, то сгоришь уже послезавтра на рассвете, как еретичка Жанна д’Арк. Так что? Он подошел к Одри вплотную и заглянул в глаза. Для этого, правда, ему пришлось задрать голову, ведь был он ниже ростом. Одри собрала в кулак волю и заговорила: — Что ж, угадали. Я — двойник Жанны. Зовут меня Одри, и родом я из Прованса. Жиль и Жанна уже далеко, и едва ли вы сможете их поймать. Если сожжете меня вместо нее, то выроете себе яму. Народ сочтет ее святой мученицей; чудеса, явленные ей, видели слишком многие, чтобы о них молчать. И даже сам король был их свидетелем. Не пройдет и трех десятков лет, как ее процесс пересмотрят. Англичан к тому времени выгонят из Франции, ее объявят народной героиней, а вас — уж извините — предателем. Неужели вам так хочется прослыть крысой у современников и потомков? Подумайте, ее ведь могут однажды и канонизировать. И мать Святая Церковь причислит к иудам уже вас самого. Неужели вы этого так хотите? Она надеялась сбить его этой речью с толку. Люди Средневековья были суеверны, боялись Бога, уважали Церковь. Но просчиталась. Кошон был явно не из таких. Он только рассмеялся ей в ответ. — В твоих словах слишком много того, что пока не стало возможным. Англичане все еще здесь, Жанна — все еще еретичка в глазах Церкви. Франция? А где эта Франция? Где тот французский народ? Знать? Они душу готовы выменять на земли и привилегии. Ремесленники и купцы? А не все ли им равно, кому продавать? Податное население? А разве им не безразлично, кому платить налог: английскому ли герцогу или французскому барону? Кстати о баронах. Жиль де Рэ — хитрый лис. Он придумал целую мистерию, чтобы спасение Жанны ему ничего не стоило. Подставил твою невинную душу, улизнул вместе с Жанной… А ведь мог бы просто выкупить ее у бургундцев. Богатейшему из подданных Карла это едва ли стоило одного из многочисленных замков. Всего-то десять тысяч золотых ливров. Но он не захотел тратить деньги… Кошон говорил негромко и подчеркнуто сочувствующим тоном. Тоже, кажется, рассчитывал смутить Одри. Однако она знала наверняка то, что было неизвестно ему: за спасение Жанны Жиль отдал куда больше, чем груду золота. И договор заключил не с людьми. — Возможно, с ним просто не стали иметь дела, — спокойно ответила она. — Запираешься, дочь моя? Что ж, тогда ты не оставила мне выбора… Послезавтра на рассвете ты будешь сожжена на городском рынке! А чтобы тебе было нескучно коротать оставшееся время, подумай вот о чем: я буду не я, если мы не изловим беглецов. Их будет поджидать засада прямо в тех холмах, где начинается старый ход в башню! Так что все твое самопожертвование будет напрасным, слышишь?! Последние слова он просто прокричал ей в лицо, после чего бросился вон, даже позабыв о факеле. Кажется, Одри все-таки удалось его пронять. Но и сама она рухнула на колени, как подкошенная, стоило двери за ним закрыться. Она тряслась и беззвучно рыдала от страха и напряжения. Если беглецов поймают, то им всем конец! Не спасется никто. Если же не поймают, то могут надолго задержать, и тогда она не попадет домой, а просто погибнет в огне мучительной смертью… Следующий день она провела в прострации. Не спала, не ела и не пила. Сидела, обняв колени, и смотрела на стену. Факел ей, словно в насмешку, так и оставили в камере. А когда он прогорал, приносили новый. Помимо стражников, к ней пару раз заглядывал и священник. Кажется, хотел исповедовать перед казнью, но Одри не обращала на него никакого внимания. Сознание ее будто отключили. Пришла в себя она лишь тогда, когда двое дюжих стражников подняли ее на ноги, накинули рубаху смертницы и скрутили руки за спиной. После чего грубо вытолкнули в коридор: — Пошевеливайся, ведьма! Сейчас согреешься в костерке! Одри брела вперед и пыталась приготовиться к смерти. Гореть мучительно. Но если вдохнуть побольше дыма и угарного газа, то можно потерять сознание прежде, чем до тебя доберется пламя. Она усмехнулась: чего только не прочтешь на досуге, и, воистину, не знаешь, где тебе это знание пригодится! Ее затолкали в телегу, запряженную старым мулом, и вывезли из ворот замка. Снаружи уже собралась пестрая толпа зевак, и едва ли кто-то в ней сейчас сочувствовал приговоренной. Увидев, как вывозят «Жанну», люди взревели. В телегу полетели огрызки, мелкие камешки, комья грязи… Но ничто из этого так и не достигло цели. Одри прикрыла глаза. Она не хотела видеть перед смертью стаю людей, потерявших по дороге на рынок все человеческое. А небо, как назло, опрокинулось на Руан безмятежным рассветом. Правда, где-то на горизонте собирались тучи. — Ведьма, ведьма! — бесновалась толпа. — Что пели нынче ночью твои голоса? — крикнули откуда-то слева. — Разглядишь во мне дофина? — прошамкал беззубый нищий старик, попытавшись схватить ее за рукав, но ему не позволили прутья клетки. Одри сжалась в комок и посмотрела на небо. Перелив рассветных красок поблек, его затягивала белесая пелена облаков. Подул ветерок. Стражники, шедшие по бокам, лениво отмахивались от наседавших горожан. Процессия шла не слишком долго. Еще через пару минут ее вывезли на рыночную площадь, в центре которой был сооружен высокий помост. А на нем — столб, обложенный хворостом. Около столба уже стояли Кошон в фиолетовой сутане и палач в высоком колпаке.Чуть поодаль ожидали какие-то разодетые господа. Телега остановилась, Одри бесцеремонно вытащили наружу и завели наверх, оставив рядом с будущим костром. Кошон подождал, пока ревущая и улюлюкающая толпа чуть успокоится, и начал: — Именем Господа Бога нашего Иисуса Христа я, Пьер Кошон, епископ Бове, заявляю, что девица Жанетта д’Арк, также известная как Орлеанская дева, являясь еретичкой, покаялась в своей ереси 24 мая сего года перед членами суда инквизиции, о чем и подписала протокол заседания собственноручно, — с этими словами он потряс пергаментом. Толпа снова взревела. Кошон знаком попросил тишины. Одри тоскливо взирала на ожесточенные лица зевак и думала, что дорого бы дала, чтобы увидеть среди них хотя бы Брамбеуса или Ла Гира. Жиля бы ей здесь, конечно, видеть совсем не хотелось. Но и умирать среди тех, кто ее ненавидит, было очень тяжело. Еще тяжелее было сознавать, что беглецы, возможно, все-таки попались, раз она все еще здесь. Неужели все и правда было зря? — Этим самым отреклась она от своей ереси и обязывалась всю оставшуюся жизнь носить одежду, приличествующую ее полу! Однако раскаяние ее было мнимым. Стоило мне явиться к ней в камеру через два дня, как увидел я, что носит эта дева мужское платье и демонстрирует самое гнусное и циничное запирательство! Заявила, что отречение ее подписать вынудили! Толпа снова взорвалась. В Одри опять полетели камни и палки. Одна из них больно чиркнула по скуле. Одри поморщилась и, чтобы скрыть набегающие слезы, снова посмотрела в небо. Белесая пелена превратилась в черные грозовые тучи, клубящиеся над городом. Внезапно налетел сильный ветер, какой бывает перед грозой. Он вырвал из рук Кошона документ и унес куда-то за крыши ближайших домов. Крики и брань смолкли, зеваки зароптали. Кошон смутился, однако ненадолго. — Что члены суда и засвидетельствовали. А потому мать Святая Церковь здесь бессильна. Мы отлучаем Жанетту д’Арк и передаем ее в руки светских властей! Мэтр Филипп, прошу вас! Одри посмотрела в сторону епископа. Рядом с ним оказался толстый маленький человечек в зеленой котте, расшитой золотом. Толстые его щеки, крупный нос и маленькие глазки под щегольской шапочкой страшно напоминали жабью морду. — Именем герцога нашего Жана Ланкастерского светский суд приговаривает опасную еретичку Жанетту д’Арк к сожжению! О чем и уведомляем горожан. Оная девица Жанетта обвиняется по двенадцати пунктам, среди которых… Одри задохнулась от возмущения и бессилия. Слушать весь этот фарс перед смертью ей не хотелось. Напыщенные жирные индюки! Плевать им и на Бога, и на христианство, и на Францию. Она снова обвела глазами толпу и внезапно заметила в ней Ла Гира! Сердце ее на миг замерло. Одри впилась взглядом в лицо товарища. Тот стоял, нахмурившись. Заметив, что Одри его увидела, он кивнул головой. Неужели пришел ее спасти? Но как… В этот момент палач схватил ее и поволок к костру. Пока ее накрепко приматывали к столбу, в воздухе вдруг засвистели стрелы. Одна из них попала мэтру Филиппу в плечо, другая проткнула руку палачу. Тот грязно выругался. Толпа подалась вперед, казнь замешкалась, и лишь Кошон завопил: — Что растерялись? Поджигайте, поджигайте, остолопы! Видя, что никто его не слушает, он сам схватил факел и поджег хворост у ног Одри. В толпе началась давка, стражники бросились ловить неизвестных стрелков. Она еще видела, как Ла Гир пытался протиснуться к помосту, как в толпе его уносило людским морем куда-то вбок… А потом снова налетел резкий порыв ветра и так раздул пламя, что Одри оказалась отделена от всего мира стеной огня. Жар опалил лицо и волосы, и она с ужасом поняла, что это всё-таки конец. Вдохнула дым пополам с горячим воздухом и почувствовала, что теряет сознание. Последним, что она видела, был странный столп света, ударивший с небес…