О чём молчит Святая Дева

Священные колокола пели в ночной тишине. Было что-то тревожное в их перезвоне, словно стыдливый шепот за спиной. Но Святая Дева едва ли замечала это. Она слышала не тревогу, а бесконечную тоску. Слышала не ушами, но сердцем. Лаума стояла на ступенях из белого камня - тень в лунных шелках, что трепетали вокруг её фигуры от малейшего пробуждения ветра. Она подняла голову — свет танцевал, отражаясь в радужках цвета холодного рассвета. Крохотные снежинки таяли на длинных ресница, мороз синими оттенками касался кончиков её волос, и каждый выдох превращался в бледное облачко. Северная аврора расплывалась медленными волнами по небу, чем-то похожа на разводы в воде, что оставались от машин Фатуи. Сине-зелёные ленты света стелились по небу, менялись, пульсировали. Но в каждом движении было что-то неправильное. Слишком ровно. Слишком гладко. Слишком послушно. С самых малых лет Лаума мечтала увидеть северное сияние беспокойным существом, капризным духом неба что завивалось бы в узлы, ярко вспыхивало, внезапно рвалось бы на части – жило. Но это всегда был лишь размеренный танец. Будто кто-то за кулисами тянул за тонкие нити. Сияние было лишь отблеском прежнего величия, которого Лаума никогда не знала лично. Красивой, но пустой иллюзией. Неживое совершенство. «Ложь», подумала Лаума, и сердце болезненно сжалось. Колокола зазвенели так резко, будто кто-то дернул их за невидимые нити. Лаума слегка напряглась – аврора над храмом вспыхнула ярче, изогнулась, будто от страха. Морозный воздух вокруг задрожал. Так дрожит всё живое, когда чувствует приближение хищника. Ветер сорвался с цепи. Снег поднялся, закружился спиралью, сотворил в воздухе свирепо-прекрасный узор. Тень появилась в самом центре, вытягивая себя из ветра, из ледяного дыхания ночи. Когда вихрь рассеялся, он стоял там — будто всегда принадлежал этому месту. Флинс. Сначала — шаг, тёмный силуэт, изломанный огнём авроры. Потом — острые черты лица, несущие в себе что-то опасно спокойное. И лишь затем — глаза. Нечитаемые, но прекрасные. Лаума никогда не могла понять о чём же он думает. Жрица быстро вернула себе самообладание, слегка наклонив голову в приветствии, хотя и не смогла скрыть легкого подёргивания её длинных ушей и едва заметного удивленного изгиба бровей, — Господин Светоносец. Что мешает Вашему покою этой чудной ночью? Полярное сияние пульсировало над храмом, отбрасывая узоры на бледную кожу жрицы и, как ей казалось, имитировало её неспокойное сердцебиение, не имея своего собственного. Флинс неспешно подходил ближе, пространство между ними сжалось – не расстоянием, а ощущением. Воздух словно густел, наполняясь чем-то незримым, но, несомненно, тревожным. На его ресницах осел лёд, сверкая в лунном свете, как крошечные осколки звёзд – Лаума заметила это раньше, чем успела одёрнуть себя. Она знала: смотреть ему в глаза – ошибка. И всё же никогда не отводила взгляда, даже когда чувствовала, как эти пронзительные глаза пробираются сквозь ткань и кости, касаясь чего-то более уязвимого, чего-то большего, чем она могла позволить. Святая Дева едва заметным движением плеч выпрямилась, принимая более гордый и уверенный стан. — Твои слова проникают глубже, чем ты думаешь, Святая Дева, — произнёс Флинс. Его голос скользнул по коже, как первый шёпот надвигающейся бури. Лаума ощутила, как древние обереги под одеждой едва заметно отозвались, словно просыпаясь. Инстинкт. Предосторожность. Память о том, что некоторые существа не приходят без причины. Такие как Флинс не приходят без причины. — Эта ночь не несёт мне покоя, — продолжил он. Пауза между словами была слишком точной, слишком выверенной. — Она несёт беспокойство. Отражение Луны меркнет… и владения Анклава Морозной Луны становятся слабее. Лаума почувствовала, как внутри что-то сжалось. Если он пришёл говорить об этом… значит, трещина уже прошла слишком глубоко, стала слишком явной и нельзя больше притворяться, разыгрывая иллюзию контроля. И северное сияние над храмом дрогнуло, будто подтверждая её мысль. Лаума почти незаметно сжимает губы, поднимая взгляд к фальшивому фасаду. Сияние колеблется как пульс больного животного. Выражение её лица остается контролируемо спокойным, но лёгкая морщинка между бровями и слегка прижатые в голове уши выдают беспокойство, которое она не в силах подавить. Она прижала ладонь к груди, словно пытаясь удержать сердце на месте, и отвернулась от мерцающего неба. Шёлк её одежд тихо зашелестел из-за учащённого ритма дыхания, выдавая в ней не Святой образ Божества, а живое создание. — Ты говоришь так, будто пришёл с… предложением, Флинс. Имя далось с трудом. Слова оставляли на языке горечь. Полярное сияние над храмом померкло ещё сильнее, утратило глубину красок, и мир вокруг окрасился в болезненно-бледные тона. Тени вытянулись, зашевелились, словно в них затаилось нетерпение. Флинс выдохнул. Его дыхание на миг вспыхнуло в воздухе призрачным облачком и тут же было разорвано резким порывом ветра. — Воистину так, Святая Дева, — ответил он. Когда их взгляды встретились, Лаума уловила в его глазах нечто неожиданное. Почти… извинение. От этого стало лишь хуже. — Дети Ледяной Луны хранили этот свет бесчисленные годы, — продолжил Флинс. — Но тьма становится сильнее. Упрямее. Голоднее. Он сделал короткую паузу, словно подбирая слова. — Что, если… — голос его стал тише, — что, если существует иной путь? Пальцы Лаумы сжались на ткани мантии. Серебряная вышивка впилась в ладони холодной, почти наказывающей болью, возвращая её в реальность. В этот миг храмовые колокола вновь заговорили — низко, протяжно, и их скорбный звон покатился по замёрзшей долине, множась эхом. Лаума не сразу повернулась. Флинс наблюдал за ней молча. Его лицо наполовину скрывала тень, и в этой тени не читалось ни ответа, ни сожаления — лишь терпеливое ожидание. А северное сияние, будто прислушиваясь, затаило дыхание.