О чём молчит Святая Дева

Ладонь пронзила острая, жгучая боль, когда ногти впились в кожу. Агония была короткой, почти спасительной — она на миг вырвала Лауму из холодного оцепенения, сковавшего всё тело. Дыхание сбилось, когда она полностью повернулась к Флинсу; серебряная вышивка на мантии вспыхнула и тут же потускнела в угасающем свете. Слова повисли между ними, как кристаллы льда в морозном воздухе — хрупкие, острые, готовые рассыпаться от малейшего неверного движения, вонзившись в глаза и сердце. — О каком «другом пути» ты говоришь? Голос её звучал размеренно, сдержанно, но под этой выверенной ровностью скрывался страх. Уши оставались слегка прижатыми — неосознанная привычка. Флинс удерживал её взгляд; тени углубляли черты его лица, подчёркивая резкость скул, пока над храмом медленно меркла аврора. — Божественный свет слаб, Святая Дева, — ответил он. Слова были тихими, но для Лаумы они были равносильны рокоту надвигающейся лавины, которая вот-вот поглотит её без единого шанса. — Но энергия мира не исчерпана. Есть… иные источники. Он чуть повернулся, указывая на северные горы. Там, вдалеке, предсмертные судороги сияния рвали небо на пульсирующие, искажённые тени. — За владениями Ужаса Бури сами камни наполнены стихийной силой, — продолжил Флинс. — Силой, которая могла бы… поддерживать владения Морозной Луны. Лаума отшатнулась, словно слова ударили её физически. Кровь застыла в жилах — не только от пронизывающего холода, но и от самой мысли о том, что он предлагал. — Божественный дар нельзя заменить… этим, — прошептала она, неопределённо указывая в сторону гор. Голос дрогнул. Слова предавали её. — Благословение Морозной Луны исходит свыше, а не от… — она осеклась, не находя имени для этого богохульства. Покрытая Морозной Луна всегда черпала силу из божественного отражения, а не из нестабильных, яростных энергий, бурлящих в чужих скалах. Утверждать иное значило отрицать всё, чему она служила. Всё, ради чего жила. Флинс внимательно наблюдал за её реакцией. Его лицо оставалось непроницаемым, почти бесстрастным. — Божественный дар иссякает, Святая Дева, — сказал он просто. — Дети страдают. Сияние меркнет. Отражение Луны темнеет. Он сделал шаг ближе, и Лаума внезапно ощутила во рту металлический привкус крови — то ли от прикушенной губы, то ли от нарастающего ужаса. — Это не ересь, — произнёс Флинс. — Это необходимость. Сверкающая в ночи кровь медленно стекала по слишком крепко сжатым пальцам Лаумы — крошечные капли застывшего золота, рассыпанные по коже, словно осколки топазов. Боль в ладони была далёкой, почти незначительной; куда сильнее жгло другое — холодный, неподвижный ужас, осевший в груди тяжёлым комом. — Я ценю тебя как союзника, Флинс, — произнесла она наконец. Голос её звучал ровно, выверенно, будто каждая нота была отрепетирована годами повторения. — Ты не раз доказывал свою состоятельность. Но то, что ты предлагаешь… Она запнулась — не от сомнения, а от отвращения к самой мысли. — Голос Лунного Гимна не может покинуть остров в погоне за абсурдной идеей. Чуждая сила не станет опорой — она уничтожит нас. И пока… — Лаума медленно вдохнула, заставляя сердце подчиниться, — моих сил достаточно, чтобы удерживать баланс. Взгляд Флинса скользнул вниз — от её лица к ладони, к шёлку, впитавшему золото. — У тебя идёт кровь, — сказал он тихо. В его голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Он не приблизился, не попытался дотронуться. Просто ждал. — Я уважаю твой статус, Лаума, — продолжил он, и резкость в его тоне была непривычной, обезоруживающей. Словно само её имя имело для него вес клятвы. — Я доказал свою состоятельность. Снова и снова. Он шагнул вперёд. Сапоги скрипнули по обледенелым ступеням, и этот звук прозвучал слишком громко в застывшей тишине. — Но твоя кровь говорит громче твоих слов. Ты знаешь правду — даже если не можешь позволить себе произнести её вслух. Лаума заметила тени под его глазами, напряжённые, дёргающиеся пальцы у бёдер. Он выглядел уставшим — не телом, а чем-то куда более глубоким. От этого зрелища у неё неожиданно сжалось сердце. — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, голос непослушно дрогнул, словно она вот-вот толи рассмеётся, толи заплачет. — Бросить свой пост? Оставить анклав, чтобы искать… замену? От одной этой мысли по спине пробежал холод. Уши дёрнулись, словно пытаясь расслышать произнесённое ею. Лицо Флинса в тусклом свете стало почти неподвижным, словно высеченная из камня маска. — Я хочу, чтобы ты спасла их. Слова разрезали тишину, как ледяной клинок. — Твоя кровь течёт, даже когда ты стоишь здесь, Лаума, — продолжил он. — Сколько времени пройдёт, прежде чем ты иссякнешь полностью? Сколько — прежде чем твоя сила исчезнет, словно и не существовала? Он указал взглядом на её ладонь. — А вместе с ней… и ты сама. Лаума защитно скрестила руки на груди и сделала несколько шагов назад, словно стараясь восстановить утраченную дистанцию. Холодный камень ступеней отозвался под подошвами, Лаума подняла лицо к небу. Свет над храмом колебался, ломался, и его бледные отблески скользили по её лицу, подчеркивая напряжённую линию губ и едва заметную дрожь ресниц. Она смотрела на него слишком долго — не как на чудо, а как на рану, которую лучше не трогать, боясь сорвать заживающий струп и причинить только больше боли. Пауза затянулась. Лаума медленно выдохнула, и дыхание её вырвалось белым облаком, неровным, прерывистым. Плечи едва заметно поднялись и снова опустились — будто она собирала силы, прежде чем заговорить. — Дети Морозной Луны — не просто коренные жители Нод-Края, — произнесла она наконец. Голос прозвучал ровно, но слишком тихо, будто она боялась, что слова рассыплются, не долетев. Она не обернулась, продолжая смотреть на небо. — Наши сердца бьются в унисон с артериями этой земли. Её пальцы сжались на ткани платья, под кожей проступили побелевшие костяшки. — Моя сила связана с этим местом, — продолжила Лаума. — Она может угаснуть, стоит мне покинуть родину. А анклав… — она запнулась, — потеряет верховную жрицу, пока мне ещё не готова замена. Она медленно покачала головой, словно отгоняя собственные слова. Тишина повисла вновь. Лаума опустила голову, и пряди холодных, посеребрённых светом волос скользнули вперёд, скрывая часть лица. — Я не путешественница, Флинс, — добавила она, и в этом признании прозвучала усталость. — Такой путь не под силу мне одной. Тем более ради… неоправданного риска. Лаума наконец обернулась. В её взгляде не было гнева — лишь боль и упорство. — Я не жалею себя. Её руки дрогнугнули. — Я боюсь стать причиной краха анклава. Моя сила удерживает хрупкие части в единой картине, — слова давались тяжело, словно каждое требовало платы. — Если я уйду… — голос её сорвался на мгновение, — я оставлю их на произвол судьбы. Северное сияние над храмом потускнело ещё на оттенок, будто небо прислушивалось к её словам — и не находило в них утешения. Лаума на миг закрыла глаза — будто стараясь не дать ему увидеть то, о чём она молчит. Лицо Флинса остаётся нечитаемым, но его взгляд едва заметно сужается, задерживаясь на Лауме дольше, чем того требует вежливость. Ветер рвёт её слова, уносит их прочь, растворяя в ночи, — и всё же он слышит их. Слышит тихую, упрямую решимость. — Ты неправильно меня поняла, — произносит он наконец и делает шаг вперёд. — Я не предлагаю тебе бросить свой народ. Пауза. — Я предлагаю тебе перестать приносить себя в жертву. Под его сапогом хрустит лёд. Звук режет тишину, как тонкая трещина по стеклу. Камни храма над головой вспыхивают отражённым светом, и лицо Флинса на мгновение тонет в чередовании сияния и тени — будто он сам колеблется между двумя истинами. Над ними аврора вдруг вздрагивает и вспыхивает вновь — на этот раз тревожно алым пульсом, словно огромная истекающая кровью рана. У Лаумы перехватывает дыхание. — Если ты останешься здесь… — он коротко указывает взглядом на её руку, где кровь всё ещё темнеет на коже. — Если ты останешься, ты их не спасёшь. Голос его ровен, но в нём слышится тяжесть. — Ты лишь отсрочишь неизбежное. Лаума долго молчит, изучая его — слишком внимательно, будто пытаясь разглядеть трещины под этой выдержанной оболочкой. Холод медленно подбирается к позвоночнику, а сердце бьётся слишком громко. — Отчего вы вдруг так озабочены этим, господин Светоносец? Флинс не отвечает сразу. Его взгляд на мгновение скользит в сторону — к алому сиянию, к храму, к ночи, будто он ищет слова не в себе, а где-то вовне. Когда он снова смотрит на Лауму, в его глазах больше нет холодной отстранённости. — Потому что я умею видеть, когда тьма начинает пожирать того, кто её сдерживает, — говорит он негромко. Флинс делает вдох, глубже, чем прежде. — Я видел, как свет гаснет не внезапно, а медленно. Как те, кто держал всё на своих плечах, убеждали себя, что ещё выдержат. Ещё одну ночь. Ещё один цикл. Он задерживает взгляд на её лице — словно пытаясь увидеть там понимание. — Я не хочу видеть, как ты станешь следующей. Его голос не дрожит, но в этой ровности есть что-то личное, почти опасное — словно он сказал больше, чем собирался. — Инородная сила станет для нас погибелью, — произнесла Лаума тихо, но с непреклонной твёрдостью. — Мы должны поддерживать и укреплять куувяки, а не пытаться переиначить саму природу. Её руки были скрещены на груди, пальцы невольно сжимались в тонкий замок, серебряная вышивка мантии слегка дрожала в отблесках мерцающего света. Голос Лаумы оставался мягким, обычным, но в каждом слове слышалась невидимая грань: она не терпела возражений. — Я тронута вашей обеспокоенностью, господин Светоносец, — продолжила она, едва заметно прикоснувшись ладонью к груди, — но эта тема закрыта. Анклав никогда не выгонит гостя, так что, если захотите остаться… я проведу вас к месту отдыха. Когда слова сорвались с её губ, ветер на мгновение стих. Тишина, что повисла после, была зловещей — контрастировала с непрекращающимся звоном храмовых колоколов, который словно вибрировал прямо в груди Лаумы. Она почувствовала, как сердце немного ускорило ритм, лёгкое дрожание пробежало по плечам. Флинс долго смотрел на неё, и в его неподвижном лице невозможно было прочитать ни мыслей, ни эмоций. Лаума почувствовала странное напряжение в воздухе — как если бы он удерживал себя на пределе, сдерживая что-то, что могло сорваться. — Я понимаю твой выбор, — сказал он наконец. И хотя слова были мягкими, в них меньше разочарования, чем она могла бы ожидать. Он слегка кивнул, кланяясь скорее в знак уважения, чем покорности. — Дети Морозной Луны поступают по-своему, — продолжил Флинс, выпрямляясь. — Я здесь гость. Я не буду давить на тебя. Его взгляд скользнул мимо Лаумы к пульсирующей авроре. От глаз жрицы не скрылось как напряглись его плечи, как крепко была сжата его челюсть, когда он бормотал почти про себя: — Отражение Луны становится всё тусклее… А колокола… Он замолчал, прислушиваясь к их ровному звону. Лаума видела, как его пальцы едва заметно сжались у бёдер. — Они звучат скорее как предсмертный звон, чем как благословение. Когда взгляд Флинса вернулся к жрице, Лаума заметила в нём что-то сложное — уважение, смешанное с чем-то более глубоким, почти страхом. Не за себя, а за будущее, которое он предчувствовал. — Если Вы покажете мне место для отдыха, Святая Дева, — сказал он наконец, — я буду Вам благодарен. Ночь длинна, и, полагаю, нам обоим есть над чем поразмыслить до утра. Лаума слегка наклонила голову в поклоне. Её рога отсвечивали небесным сиянием, а плечи оставались ровными, будто хрупкая граница между властью и тревогой. — Прошу, следуйте за мной, — произнесла она нарочито спокойно, хотя сердце чуть быстрее забилось в груди.