Право на отказ

Едва Сёма скрылся за поворотом, увозя телегу с ягодами, Аня вернулась в дом. Тишина пустых комнат казалась уютной, пока её не нарушил скрип гравия под чужими шагами. Эберхард кивнул Янису, приказывая ждать в машине. Он пойдёт один. Половицы на крыльце предательски молчали — Клейст вошёл внутрь бесшумно, точно тень, пользуясь тем, что Семён в отъезде. Аня была на кухне. Воздух здесь был тяжёлым и сладким от жара печи и аромата вяленых яблок. Она как раз доставала горячий противень, когда краем глаза уловила движение. Металл с грохотом ударился о пол, рассыпая потемневшие дольки, — Аня замерла, не в силах вскрикнуть. Ледяной ужас сковал её, ноги сделались ватными и будто намертво приросли к половицам. Перед ней стоял человек из прошлого.  — Удивлена, что я жив? — негромко спросил он. Голос его звучал глухо, с едва уловимым акцентом.  — Думала, я навсегда остался в том лесу? Эберхард сделал шаг вперёд, затем другой. Между ними всё ещё оставалось расстояние, которое он не решался сократить, боясь спугнуть её, как дикого зверя. — Прости меня, Аня, — он смотрел на неё с той болезненной нежностью, которая пугала её больше, чем его мундир.  — Видит бог, за эти бесконечные месяцы я сотни раз пытался вытравить тебя из памяти. Отказаться от мыслей найти тебя, вернуть... Но я не смог. Он всё же подошёл ближе. Его пальцы, огрубевшие от войны и холода, едва коснулись её лица, осторожно заправляя за ухо выбившуюся каштановую прядь. Аня вздрогнула, но не отвела взгляд, в котором читалось лишь одно: он для неё — чужой.  — Прошу тебя, нет… Я умоляю, уходи! — Аня отступила на несколько шагов, пока не уперлась спиной в край стола. Она боялась его — и ещё больше боялась того, что эта встреча разрушит её хрупкий мир. Эберхард не ответил. Он медленно обернулся, окинув взглядом комнату. Сквозь открытую дверь спальни виднелись две скромные односпальные кровати. — Почему он? — его голос стал сухим, в нём прорезались резкие нотки офицера. — Ты так влюблена, что решилась делить кров с этим человеком? — Я ни в кого не влюблена. Ни в тебя, ни в него, — отрезала Аня. Она стояла бледная, качая головой, словно пытаясь стряхнуть с себя само его присутствие. — А кто же тогда в твоём сердце? — Клейст по-хозяйски прошел в спальню, заставляя половицы стонать под сапогами. Он внимательно изучал скудную обстановку, будто искал в ней следы её чувств. — Никого, — бросила она, следуя за ним, как тень. Голос её окреп, в нём зазвенела сталь.  — Но для тебя там места нет. И никогда не будет.  Лицо Эберхарда на мгновение исказилось, будто от физической боли, а в глазах промелькнула раненая гордость человека, который поставил на карту всё и проиграл. — Никогда? — эхом переспросил он, и этот шёпот был опаснее крика. В следующее мгновение он сократил расстояние между ними одним резким рывком. Аня не успела даже вскрикнуть, как его руки — сильные, дрожащие от долгой тоски — мертвой хваткой сомкнулись на её талии и плечах. Он настойчиво прижал её к себе, лишая возможности дышать и отступать. — Ты не представляешь, что значит это «никогда», когда я засыпал и просыпался с твоим именем на губах, — выдохнул он ей в макушку, почти зарываясь лицом в её волосы.  — В ледяных окопах, под огнем, в бреду... я видел только твои глаза. Я умирал от жажды по тебе, Аня. Его пальцы судорожно впились в ткань её платья. В этом объятии не было нежности — только отчаяние и дикое, невыносимое желание присвоить себе хотя бы её присутствие, если нельзя получить любовь. Он держал её так, словно она была его последним шансом на спасение в этой войне, не замечая, как она каменеет в его руках от ужаса и отвращения. — Я не могу дышать… отпусти меня! — Аня отчаянно забилась в его руках, пытаясь выпутаться из железной хватки оберфюрера.  — Сейчас вернётся Семён. Ты нарываешься на конфликт, Эберхард! Он нехотя отстранился, но не отпустил её. Его ладони, пахнущие порохом  теперь сжимали её лицо, заставляя смотреть прямо на него. — Анечка, он не вернётся, — почти ласково произнёс он, и от этой интонации по её спине пробежал холод. — Ваша деревня окружена. Мои солдаты, скорее всего, уже взяли его. — Как же ты жесток… — прошептала она. Первые слезы, горячие и горькие, покатились по щекам, обжигая пальцы немца. — Ты даже не представляешь насколько, — Эберхард осторожно, почти бережно вытер влажные дорожки с её лица, но в его глазах не было жалости.  — Я предупреждал: если он ещё раз встанет на моём пути — его ждёт смерть. Он резко прижал её спиной к стене, так что из лёгких вышибло воздух. Его лицо оказалось в сантиметре от её губ. — Твой партизан будет гнить в концлагере, — прошипел он, впечатывая хрупкое тело девушки в холодную поверхность.  — Смерть — слишком лёгкое наказание за те ночи, что он провёл с тобой.  Аня вложила всю свою ненависть и страх в один рывок. Она с силой оттолкнула его, и в тишине комнаты хлёстко прозвучал удар — ладонь обожгла его щеку. — Я не спала с ним! — выкрикнула она, дрожащим пальцем указывая на две нетронутые, аккуратно заправленные односпальные кровати.  — Между нами нет того, о чём ты смеешь думать! На бледном лице Эберхарда медленно проступал красный след от её пальцев. Он замер. Его небесно-голубые глаза, до этого полные ярости, недоверчиво блеснули, в них отразилось смятение, смешанное с безумной надеждой. Он перевёл взгляд с кроватей на Аню, будто заново её узнавая. — То есть... — его голос сорвался на хриплый полушёпот, когда он снова двинулся к ней,  — я всё ещё твой первый? Единственный? Он произнёс это с таким пугающим торжеством, будто эта крупица правды давала ему право на её жизнь и душу.  Эберхард на мгновение замер, его лицо превратилось в неподвижную маску. В небесно-голубых глазах засквозила ледяная насмешка. Он медленно перевёл взгляд на заправленные кровати, а затем снова на Аню, и в этом взгляде не было веры — только опасное, пульсирующее сомнение. — Не спала с ним? — повторил он, и его голос сорвался на зловещий шепот.  — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто русский мужик делил с тобой хлеб и кров месяцами, довольствуясь лишь взглядами? Он вдруг коротко, зло рассмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты лжёшь мне, Аня. Пытаешься спасти его. Но я чувствую его запах на твоей коже. Я вижу его тень в твоих глазах! Одним резким движением он рванул её на себя, лишая равновесия, и потащил к одной из кроватей. Его пальцы впились в её предплечья, оставляя будущие синяки. — Если ты хочешь убедить меня в этом, тебе придётся постараться лучше, — прорычал он, нависая над ней всей своей массой и впечатывая её в матрас. — Я возьму то, что принадлежит мне, и если я найду хоть один след его присутствия — я лично пущу ему пулю в затылок на твоих глазах. Он грубо перехватил её руки, прижимая их к изголовью. В его движениях не осталось и тени той тоски, что была минутой ранее — только звериное желание сорвать ложь с её губ и закрепить свою власть силой, выжигая любые мысли о другом мужчине.  — Эберхард, не поступай со мной так... снова, — её голос сорвался на едва слышный шепот, в котором страх смешался с неожиданной мягкостью. Хватка Клейста дрогнула. Он замер, оглушённый этой переменой: гнев и разрушительная ревность, только что выжигавшие его изнутри, натолкнулись на стену её покорности. Аня медленно высвободила руку. Она не ударила его и не оттолкнула — напротив, её тонкие пальцы осторожно, почти невесомо коснулись его щеки, там, где ещё горел след от пощёчины. Она медленно проложила дорожку к его губам, едва задевая их кончиками пальцев. Эберхард затаил дыхание, боясь, что этот морок рассеется. — Ты ведь очень красивый, статный мужчина... — продолжала она, глядя ему прямо в душу.  — Любая женщина была бы счастлива оказаться у твоих ног.  Его глаза, ещё мгновение назад холодные, как лёд, теперь растерянно блеснули. Аня запустила руку в его густые волосы, мягкие и светлые, словно колосья молодой пшеницы. — Твои глаза... они как самое чистое голубое небо, — выдохнула она, сокращая расстояние между ними.  — Неужели в них должно быть столько тьмы? Эберхард завис неподвижно, полностью во власти её прикосновений. Он, прошедший через ад фронта, не ожидал, что самым опасным его противником окажется эта хрупкая девушка, лаской лишающая его воли.  Аня чувствовала, как под её пальцами обмякли напряжённые мышцы его плеч. Это пугало и давало надежду одновременно: она нащупала его слабое место. Его одержимость была его ахиллесовой пятой. Она поняла, что в её силах манипулировать этим монстром в офицерском мундире — достаточно было лишь капли притворной доброты, чтобы выманить наружу того Эберхарда, которым он, возможно, был до войны. Глубоко внутри этого фашистского зверя всё ещё теплилась жажда человеческого тепла, и сейчас Аня, словно искусный кукловод, тянула за ниточки его изголодавшейся по любви души.  Пока её левая рука продолжала нежно перебирать его светлые волосы, правая медленно, почти незаметно скользнула к прикроватной тумбочке. Пальцы нащупали холодный, тяжелый металл. Аня не колебалась — вложив в этот замах всё своё отчаяние, она попыталась обрушить массивный железный подсвечник на его голову. Металл свистнул в воздухе, но Клейст, ведомый звериным инстинктом фронтовика, среагировал мгновенно. Он перехватил её запястье за мгновение до удара, и подсвечник с глухим звоном выкатился из её пальцев. На мгновение в комнате повисла мёртвая тишина. Аня замерла, ожидая вспышки ярости, удара, крика... но Эберхард лишь горько, почти болезненно усмехнулся. Он не выпустил её руку, а лишь сильнее притянул девушку к себе, склоняясь к самому её лицу. — Любая была бы моей по первому слову, Аня... — прошептал он, и в его голосе смешались восхищение и бесконечная печаль.  — Любая. Но не ты. Он не стал наказывать её за попытку убийства. Вместо этого он прикоснулся к её пухлым вишнёвым губам, вовлекая в глубокий, невыносимо нежный поцелуй. Но в этот миг в сердце Клейста неприятно кольнуло. Острая, тягучая боль пронзила его: он понял, что эта нежность была лишь ширмой. Она снова, как настоящая лиса, обхитрила его, заманив в ловушку фальшивой ласки, чтобы нанести удар в спину. Он целовал её, чувствуя вкус поражения, потому что владел её телом, но так и не смог приручить её душу.  Аня замерла, ожидая, что её захлестнет привычная волна тошноты. Она помнила ту страшную ночь, когда он принудил её, насиловал и надругался над ее телом, словно военный трофей, не считаясь с её криками и слезами. Тогда его прикосновения казались ледяными и грязными. Но сейчас, когда его губы настойчиво и вместе с тем необъяснимо бережно сминали её собственные, что-то изменилось. К её ужасу, от этого поцелуя не было так противно, как прежде. Напротив — внизу живота затеплилось странное, тягучее тепло, отдалённо напоминающее забытое возбуждение. Это пугало Аню больше, чем его гнев. Эберхард, почувствовав эту мимолётную, едва уловимую податливость её тела, прервал поцелуй лишь на мгновение. Его дыхание было опаляющим, а взгляд — лихорадочным. Он видел, как расширились её зрачки, как прерывисто вздымается её грудь. Она была лисой, она только что пыталась проломить ему череп, она обхитрила его своей лаской... Но эта внезапная искра живого отклика в её теле заставила его забыть о подсвечнике, валяющемся на полу. Он победил её разум давно, но сейчас, кажется, впервые нащупал путь к её чувствам, пусть и через эту темную, греховную страсть.  Воздух в комнате стал густым и раскалённым. Эберхард больше не сдерживался — его рука грубо и властно скользнула под подол сиреневого платья, сминая тонкую ткань и стаскивая бельё. Аня вскрикнула, этот звук потонул в его новом, требовательном поцелуе. Вторая его ладонь тяжело легла на её мягкую, пышную грудь, сминая её с жадностью человека, который слишком долго голодал. Он не просто ласкал её — он заявлял свои права, клеймил её каждым движением. Его губы оторвались от её рта и начали лихорадочно прокладывать дорожку к тонкой, беззащитной шее, оставляя на бледной коже горячие следы. — Нет… Эберхард, умоляю, остановись! — шептала Аня, её голос дрожал от смеси ужаса и того самого пугающего тепла, что разливалось по венам. Она отчаянно пыталась перехватить его руки, которые собственнически шарили по её телу, но её силы таяли. Она хватала его за запястья, пыталась оттолкнуть его тяжёлые плечи, но Клейст был непоколебим. Он чувствовал её сопротивление, но видел и то, как прерывисто она дышит, как выгибается навстречу его рукам, несмотря на мольбы. Для него эта борьба была лишь подтверждением его власти. Он снова был захватчиком, а она — его единственным и самым ценным трофеем, который он не собирался делить даже с её собственной волей.  Мольбы Ани разбивались о его каменное молчание, как волны о скалы. Эберхард не слышал её «нет» — он слышал лишь бешеный стук её сердца под своей ладонью. Его охватило дикое, почти первобытное стремление довести начатое до конца, чтобы никакая ложь, никакой подсвечник и никакой партизан больше не стояли между ними. Он рывком подмял её под себя, сминая сиреневую ткань платья, которая теперь казалась лишь досадной преградой. Его пальцы грубо впились в её бедра, клеймя кожу багровыми отпечатками. Аня продолжала сопротивляться, её маленькие кулаки бессильно колотили по его широким плечам, покрытым сукном мундира, но Клейст лишь сильнее вжимал её в матрас, нависая над ней всей своей мощью. — Ты моя, Аня... — прорычал он, и в этом голосе не было места жалости.  — Только моя. Я вытравлю его из твоей памяти. Каждым прикосновением, каждым вздохом ты будешь чувствовать только меня. Он грубо пресек её очередную попытку оттолкнуть его, заломив её руки над головой и пригвоздив их к изголовью кровати одной своей ладонью. Вторая рука продолжала своё собственническое исследование её тела, не оставляя ни одного участка кожи без своего тяжелого, властного внимания. Аня всхлипнула, зажмурившись, когда почувствовала его пугающую близость. Но даже сквозь ужас и рыдания она ощутила, как предательское тепло внизу живота вспыхнуло с новой силой, ослепляя её, лишая последней воли к борьбе. Эберхард почувствовал этот надлом. Его поцелуи стали жестче, требования — неоспоримее. В эту минуту в запертой комнате деревенского дома он окончательно брал её штурмом, как неприступную крепость, не собираясь оставлять в живых ни одного защитника в её сердце.  Эберхард резким движением расстегнул ширинку, высвобождая напряжённую плоть. Когда он придвинулся вплотную, преодолевая последние сантиметры разделявшего их пространства, его дыхание сбилось. Он почувствовал это сразу — вопреки её всхлипам, вопреки подсвечнику и словам ненависти, Аня была мокрой. Это не было похоже на ту страшную ночь принуждения, когда она была сухой и сжатой от ужаса. Сейчас её тело, живое и предательски отзывчивое, само шло ему навстречу. Она была возбуждена. Эта невольная, постыдная жажда, вспыхнувшая в ней вопреки рассудку, была для Клейста слаще любой победы на фронте. — Ты хочешь этого… — прорычал он, и в его голосе прозвучало дикое, первобытное ликование.  — Видишь? Твоё тело не лжёт мне, Аня. Оно узнаёт своего хозяина. Он прижался к ней ещё плотнее, ловя её прерывистый выдох своими губами. Ощущение её готовности опьяняло его сильнее шнапса. Он видел, как она зажмурилась, пытаясь спрятаться от очевидного, но её бёдра невольно дрожали под его пальцами. Эберхард понял: сейчас он берет её не просто силой мундира — он прорывается в саму её суть, выжигая из её естества всё, что не принадлежало ему. Он медленно, с мучительной расстановкой начал входить в неё, наслаждаясь каждым миллиметром этого обладания, чувствуя, как она обволакивает его своим жаром. В эту минуту для него не существовало ничего— только это влажное, тесное единение, в котором она, наконец, принадлежала ему целиком.