Право на отказ

Эберхард медленно, почти благоговейно перебирал её длинные каштановые пряди, не отрывая взгляда от её лица — он смотрел так, словно пытался вымолить у неё прощение за всё сразу. Аня лежала рядом, невольно тоня в пронзительной, невыносимой синеве его глаз. Всё было совсем не так, как в той квартире в Таганроге, когда он грубо и хладнокровно лишил её чести. Тогда всё было ясно: он — враг, она — жертва. Но сейчас её собственное тело совершало предательство, отзываясь на его ласку постыдным, удушающим удовольствием. Это чувство, разливающееся внутри, жгло сильнее, чем ненависть. Каждое мгновение этой близости казалось Ане преступлением перед Родиной, и за это унизительное, уничтожающее её изнутри наслаждение она ненавидела Эберхарда ещё яростнее, чем в день их первой встречи. Не выдержав больше этой пытки, Аня резко оттолкнула его руку и соскочила с кровати. Она лихорадочно схватила с пола платье, набрасывая его на дрожащее тело прямо на ходу, и бросилась прочь из дома, лишь бы не чувствовать на себе его взгляд. На улице уже сгущались тяжелые сумерки. Небо, затянутое темными тучами, низко нависло над землей, обещая скорую грозу. Воздух был неподвижен и полон влаги. Не разбирая дороги, Аня добежала до края сада и без сил упала коленями в высокую траву, закрывая лицо руками, будто пытаясь спрятаться от самой себя. В ту же секунду небо прорвалось. Первые тяжелые капли ударили по плечам, и начавшийся ливень — холодный и яростный — смешался с её тихими, надрывными рыданиями. Вода омывала её лицо, но не могла смыть то липкое чувство предательства, которое жгло её изнутри.  Эберхард, охваченный тревогой, не раздумывая бросился следом. На ходу натягивая штаны и едва застегивая ремень, он выскочил на крыльцо, под хлещущие струи дождя. Он видел её — маленькую, содрогающуюся фигуру в траве — и уже сделал шаг к ней, как вдруг замер. Из пелены ливня, со стороны леса, вынырнула тень. Это был Семён. Он бежал, тяжело дыша, с лицом, серым от копоти и усталости. — Аня! Уходить надо! — закричал он еще издали, захлебываясь словами.  — В деревне немцы, я едва ушел, кругом… Семён осекся на полуслове. Его взгляд упал на Аню, стоящую на коленях в мокром платье, а затем поднялся выше. Там, на пороге дома, стоял немец — полуголый, с мокрыми от дождя волосами, в офицерских галифе. Мир вокруг словно застыл. Только шум ливня и тяжелый стук трех сердец нарушали эту тишину. Семён смотрел на свою Аню, на её заплаканное лицо и на врага за её спиной, и в его глазах ужас перед облавой медленно сменялся осознанием предательства, которое было страшнее смерти. Аня увидела Семёна и вскрикнула, бросаясь к нему через стену ливня. Она хваталась за его мокрые рукава, за его огрубевшие ладони, пытаясь развернуть, вытолкать прочь из этого проклятого двора. — Сёма, уходи! Умоляю, беги! — задыхаясь, кричала она, срываясь на хрип. Она знала: Эберхард не отпустит её. За этой небесной синевой его глаз скрывалась стальная хватка захватчика; он мог гладить её волосы, но никогда бы не открыл перед ней клетку. Если Семён останется — он погибнет. Но Семён не слышал. Его лицо перекосило от ярости и брезгливости. Резким, рвущим движением он оттолкнул Аню в сторону, словно опасаясь заразиться её предательством. Она упала в грязь, а он уже шагал к крыльцу, где застыл немец. Эберхард стоял неподвижно, подставив грудь под холодные струи дождя. Он смотрел на русского солдата с каким-то мертвенным, почти вызывающим спокойствием. — Как ты мог сделать это?.. — прохрипел Семён, и в этом звуке было всё: и горечь поражения, и вид растоптанной, осквернённой жизни его дорогой Ани. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд, тёмный и жгучий, словно самодельная зажигательная смесь, впился в фигуру оберфюрера. — Дочь генерала! — выплюнул Семён, и каждое слово было подобно удару в гонг. — Ты ведь знаешь, кто она? Нет ей больше жизни в своей семье! Немецкой подстилкой решил её сделать?! Слова Семёна резали воздух сильнее свинца. Он выжигал взглядом этого холёного офицера, который своим «покровительством» заживо хоронил девушку для её народа и отца. — Фашистская гнида! Тяжёлый кулак с размаху впечатался в лицо Эберхарда. Голова немца откинулась назад, полыхнула багровая кровь, мгновенно смываемая ливнем. Клейст пошатнулся, но даже не поднял рук для защиты. Он стоял перед этим измученным русским человеком, принимая удар за ударом, будто эта физическая боль могла заглушить правду, которую только что выкрикнул Семён. Для Клейста она была женщиной, которую он желал, но для Семёна и для всего мира она теперь была лишь предательницей, у которой отобрали имя и дом.  Он даже не вытер кровь, стекающую по подбородку, лишь медленно перевёл взгляд на Аню. Игнорируя ярость Семёна, он шагнул к ней и рывком поднял с сырой, перемешанной с грязью травы. Его руки, всё ещё хранившие тепло их недавней близости, собственнически впились в её плечи. — Пусти её! — взревел Семён. Он снова бросился вперед, намереваясь разорвать эти прикосновения, и его кулак снова врезался в лицо немца. Но закончить начатое ему не дали. Резкий, сухой выстрел в воздух заставил всех содрогнуться, перекрыв шум ливня. Из серой пелены дождя, подобно теням, вынырнули солдаты, мгновенно беря двор в кольцо. Это был Янис — он устал ждать Эберхарда в машине и привел подмогу. В ту же секунду на Семёна навалились. Его сбили с ног, вдавливая лицом в ту самую грязь, где мгновение назад стояла Аня. Офицеры скрутили ему руки за спиной с профессиональной жестокостью. Семён хрипел, пытаясь вырваться, а Аня застыла в кольце рук Клейста, понимая: то, чего она боялась больше всего, свершилось. Ловушка захлопнулась для всех.  Аня забилась в его руках, крича имя Семёна, пока солдаты волокли того к грузовику. Она упала перед Клейстом на колени умоляя, захлебываясь слезами и дождевой водой. Она готова была пообещать ему что угодно — любую покорность, любую ложь, — лишь бы он отпустил Семёна. Но Клейст был непоколебим. Его лицо, иссеченное каплями дождя и отмеченное багровым следом от удара, превратилось в застывшую маску. В его небесно-голубых глазах больше не было нежности — только холодная сталь приказа. — В концлагерь его, — коротко бросил он Янису, даже не взглянув на пленника. Этот приговор сухим хрустом разбил сердце Ани. Она поняла: он не спасает её, он методично уничтожает всё, что ей дорого, чтобы в её мире не осталось никого, кроме него самого. Клейст рывком поднял её с земли. Не обращая внимания на её мертвенную бледность и тихий, переходящий в стон плач, он почти силой затолкнул её в свою машину. Хлопнула дверца, отсекая шум ливня и крики увозимого Семёна. Мотор взревел, и автомобиль тронулся, увозя Аню обратно в Таганрог — в ту самую квартиру, ставшую для неё золотой клеткой и личной преисподней.  Аня, окончательно обессилев от рыданий и ледяного дождя, провалилась в тяжелый, похожий на обморок сон. Она свернулась клубком на заднем сиденье запертого автомобиля, вздрагивая при каждом рывке машины. Дорога до Таганрога казалась бесконечной, и только к утру следующего дня, когда над разбитыми улицами пополз серый, промозглый рассвет, они добрались до места. Эберхард не стал её будить. Он молча открыл дверцу и, стараясь не тревожить её хрупкий покой, бережно поднял девушку на руки. В этом жесте было странное, почти болезненное благоговение — он нес её по ступеням, словно редкую добычу, которую наконец вернул в клетку. В квартире стояла гулкая, мертвая тишина. Клейст прошел в спальню и уложил Аню на её знакомую кровать. Он аккуратно расправил складки платья и накрыл её тяжелым теплым одеялом, подтыкая края с той тщательностью, с которой укрывают самое дорогое сокровище. Аня не проснулась, лишь тихий, измученный вздох сорвался с её губ, когда она коснулась подушки, еще хранившей запах её прежней, разрушенной жизни.  Аня пришла в себя лишь к вечеру, когда длинные тени от оконных рам уже перерезали комнату пополам. В квартире царила давящая, пустая тишина — Клейста не было. Это одиночество принесло мимолётное облегчение, которое тут же сменилось тяжестью в груди. Она медленно поднялась, чувствуя во всём теле тупую ломоту, и подошла к шкафу. Он был полон её вещей, которые она сама, в другой, почти забытой жизни, так аккуратно развешивала по полкам. Теперь каждое платье казалось ей чужим, навязанным, пропитанным запахом этого дома. Схватив полотенце и сменную одежду, Аня скрылась в ванной. Горячая вода с шумом ударила в плечи, окутывая комнату густым паром. Аня стояла под струями, зажмурившись до боли, и яростно терла кожу, будто пыталась содрать её совсем. Она хотела смыть с себя всё: холод вчерашнего ливня, запах шинели Эберхарда и, прежде всего, тот невыносимый, жгучий позор. Больше всего на свете она ненавидела себя за то минутное, предательское удовольствие, которое испытала в его объятиях. Это наслаждение казалось ей гнилью, проросшей внутри, ядом, который не могла вымыть ни одна вода в мире.  Когда замок в прихожей щелкнул, Аня уже была там. Она стояла в полумраке коридора, бледная, с влажными после душа волосами, и в глазах её застыл неприкрытый ужас. Как только Эберхард переступил порог, она бросилась к нему, не давая даже снять шинель. — Где Сёма? Что с ним?! — слова срывались с её губ, переходя в сбивчивый шепот.  — Он жив? Скажи мне, Эберхард, умоляю, ответь! Её всю трясло, пальцы судорожно вцепились в рукав его мундира. Клейст медленно перевел взгляд на её дрожащие руки, а затем — в её лицо. На его губах заиграла сухая, безжизненная улыбка, от которой по спине Ани пробежал холод. Он не злился открыто, но в его молчании чувствовалась обида. — Тебя только это беспокоит? — тихо, с ледяной вежливостью спросил он. В этом вопросе прозвучала вся его ревность. Его бесило, что после всего, что было между ними, после той близости и его «милосердия», она первым делом спрашивала о человеке, который только что клеймил его «гнидой». Его любовь к Ане была больной и собственнической: он хотел владеть не только её телом, но и каждой её тревогой, каждым вздохом. И то, что её сердце всё ещё принадлежало тому грязному партизану, жгло оберфюрера сильнее, чем любой удар в лицо.  Эберхард медленно снял фуражку и отложил её в сторону, даже не глядя на Аню. Его голос звучал обыденно, почти скучающе, что делало каждое слово невыносимо острым. — Он не жилец, — Клейст наконец поднял на неё свои ледяные глаза, в которых не осталось и капли вчерашнего сочувствия.  — По-моему, твой герой даже не доехал до лагеря. По дороге расстреляли при попытке к бегству... или что там обычно пишут в таких случаях? Он сделал шаг к ней, нависая своей высокой фигурой, и в его голосе прорезалась ядовитая, ревнивая насмешка: — Или тебе, как полагается, похоронку нужно выписать? Со всеми печатями рейха? Чтобы ты могла оплакивать его официально, прямо здесь, в моей постели? Эти слова ударили Аню сильнее, чем если бы он её ударил. Воздух в прихожей вдруг стал густым и горьким. Клейст наблюдал за тем, как с её лица исчезают последние остатки красок, как она качается, будто от сильного порыва ветра. Он мстил ей за каждое её слово о Сёме, за каждый её вздох о другом человеке. Он хотел оставить её в пустоте, где единственной опорой, единственным живым существом для неё останется только он — её палач и её любовник.   - Глупая... — выдохнул он, и в его голосе смешались досада и странное облегчение.  — Поверила? Я пошутил, Аня. Твой Семён жив. Брюнетка вздрогнула, словно от удара током. Она хотела что-то спросить, её губы задрожали, но Клейст тут же перехватил её лицо ладонями, сжимая челюсти до боли. Его голос стал стальным, ледяным. — Но слушай меня внимательно. Отныне этого имени для тебя не существует. Ты никогда не произнесёшь его вслух. Ты не будешь о нём спрашивать. Ты забудешь, что он когда-либо дышал с тобой одним воздухом. Если я хоть раз замечу, что ты думаешь о нём, если увижу тень его имени в твоих глазах... тогда он действительно станет мертвецом. Ты поняла меня? Он буквально втискивал эти слова в её сознание. Клейст вернул ей жизнь Семёна, но превратил её в невидимую цепь, которой приковал Аню к себе. Теперь каждое её движение, каждая её покорность были платой за то, что где-то в лагерном бараке этот человек всё ещё продолжал дышать.