Право на отказ

Эберхард выныривал из вязкого, душного небытия медленно, словно поднимался с морского дна. Грохот советских танков и крики Ани всё еще отдавались в его висках пульсирующей болью, но когда он открыл глаза, над ним был лишь белый потолок, залитый мягким светом. Он проспал двое суток — сорок восемь часов пустоты, подаренной ему синими капсулами амитала. Вместо гари Таганрога в нос ударил резкий запах хлорки и стерильности. Мюнхен. Глубокий тыл рейха. Больничная палата была наполнена тиканьем настенных часов и далеким звоном трамвая за окном. Эберхард попытался приподняться, но тело отозвалось пронзающей тяжестью, а в груди, там, где старое ранение встретилось с действием яда, тупо заныло. — Проснулся, наконец, — раздался сухой голос Клауса из угла комнаты. Эберхард с трудом сфокусировал взгляд на дяде. Тот сидел в кресле, по-прежнему в мундире, хотя вид его был изможденным. Воспоминания хлынули лавиной: кофе с корицей, дрожащие руки Ани, её шепот «Прости меня» и ключ, летящий в августовскую пыль. — Где она? — хрипло, едва узнавая собственный голос, спросил Эберхард. Он не спрашивал про фронт, не спрашивал про Таганрог. Его мир теперь сузился до одного человека, который едва не лишил его жизни, но подарил самое горькое из чувств — осознание того, что его «воздух» оказался отравлен.  — Янис отвез её в концлагерь, — голос Клауса прозвучал сухо, без тени сомнения.  — Она предала тебя, Эберхард. Предала твою любовь и доверие. Было бы верхом глупости просто спустить ей это с рук. Группенфюрер поднялся с кресла и тяжело опустился на край больничной койки. Матрас прогнулся под его весом. Он смотрел на бледное лицо племянника, в котором сейчас не было и следа былой офицерской выправки — только пепел пережитого предательства. — Я волновался за тебя, — смягчив тон, добавил Клаус.  — Твоя мать ждет твоего возвращения в поместье. Как только окрепнешь и врачи позволят встать, сразу же отправляйся домой. Мужчина сделал паузу, вглядываясь в пустые глаза Эберхарда, который, казалось, перестал дышать при упоминании лагеря. Клаус понимал: просто отобрать у него эту женщину — значит сломать его окончательно. — Я верну её тебе. Но не сейчас. Она должна до самого дна испить чашу своего выбора. Я отдал чёткий приказ: её не убьют. Пуля слишком милосердна для той, кто осмелился поднять руку на Клейста. Её будут ломать день за днём, методично и медленно. Мучить так, чтобы она забыла своё имя, свой язык и своего генерала-отца. Клаус криво усмехнулся, видя, как вздрогнули плечи племянника. — Когда от её гордости не останется даже пепла, когда она превратится в тень, молящую о твоём взгляде, — вот тогда ты заберёшь её в свой дом. Она станет идеальной, Эберхард. Безгласной и преданной. Как вещь, которой она и должна была быть с самого начала. Эберхард зажмурился, и перед глазами вспыхнуло её лицо в лучах августовского солнца Таганрога — гордое, живое, заплаканное. Он понял, что дядя превратил его любовь в изощрённую пытку для них обоих. Но что-то внутри него изменилось с этим долгим сном.  Эберхард молчал, но кровь закипала, а к горлу подступал тяжелая волна горечи. Туман амиталового сна окончательно рассеивался, уступая место ледяной трезвости разума. С каждым ударом сердца гнев вытеснял остатки жалости. Он отчетливо представил то утро в Таганроге, если бы план Ани сработал до конца. Если бы Яков и его люди ворвались в квартиру, пока он беспомощно спал. Его бы не просто взяли в плен — его бы расстреляли на месте, как собаку, в той самой квартире, где он еще недавно вдыхал аромат её волос. Она знала это. Она сознательно обрекала его на позорную смерть от рук партизан. — Значит, нож в спину... — прохрипел он, и его пальцы до белизны сжали край больничной простыни. Неужели за все эти месяцы в её сердце не нашлось ни крошечного уголка для него? Неужели она совсем не смягчилась, видя его обожание, его готовность бросить мир к её ногам? Он предлагал ей Германию, свое имя, свою защиту, а она предложила ему чашку кофе с ядом. Его любовь, которая раньше казалась ему спасением, теперь ощущалась как унижение. Она не просто обманула его — она посмеялась над его чувствами, используя их как оружие. Взгляд Эберхарда стал жестким, лишенным прежнего тепла. Если она выбрала войну вместо него, то она её получит. — Пусть ломают, — тихо произнес он, глядя в пустоту перед собой.  — Пусть она поймет, что такое настоящая тьма, раз мой свет показался ей клеткой.  Прощание с Клаусом было коротким и сухим, как ружейный залп. Фронт не ждал — восточный вал трещал по швам, и групенфюреру нужно было возвращаться в горнило войны, чтобы латать дыры в обороне рейха. Эберхард остался один в стерильной тишине мюнхенской палаты. Дни тянулись мучительно долго. Физические раны затягивались, но внутри него разрасталась иная, неизлечимая опухоль. Мысли Эберхарда стали его личными палачами. Каждое воспоминание о Таганроге — о ней теперь отзывалось острой вспышкой ярости. Ненависть к Ане душила его изнутри, перехватывая горло железными пальцами. Он прокручивал в голове её предательство снова и снова, доводя себя до исступления. Как она могла? После всего, что он для неё сделал? После того, как он открыл ей душу, которую не показывал ни одной женщине в мире? — Я должен ненавидеть тебя... — шептал он в пустой комнате, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.  — Я должен презирать тебя, как подлую шпионку. Но как бы сильно он ни скрежетал зубами от гнева, он не мог вырвать её из своего сердца. Она поселилась там слишком глубоко, проросла корнями, которые теперь обливались кровью. Это было его проклятием: он хотел видеть её сломленной, раздавленной лагерным сапогом, и в то же время до безумия желал снова коснуться её волос. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что даже зная о её предательстве, он всё еще дышал в такт её имени. Трезвость разума шептала о расправе, но сердце, израненное и преданное, продолжало звать ту, что едва не отправила его на тот свет.  После бесконечных дней пути, проведенных в полубреду и тесноте, Аня едва чувствовала землю под ногами. Измотанная, с лицом, серым от дорожной пыли и непролитых слез, она казалась лишь тенью.  Внутри лагерного управления пахло сыростью. Местный надзиратель встретил их ленивым, тяжелым взглядом. Янис о чем-то долго и отрывисто говорил с ним на немецком, изредка кидая брезгливые взгляды в сторону арестантки. Аня не понимала слов, но чувствовала, как воздух вокруг неё сгущается, превращаясь в бетонную стену. Наконец, её повели по узкому коридору. Звук кованых сапог конвоира эхом отдавался в её пустой голове. Остановившись у тяжелой железной двери, Янис повернулся к ней.  В его глазах не было ни капли той притворной вежливости, что он проявлял раньше — только холодная мстительность.  Янис почти до боли сжал пальцы на её подбородке, заставляя Аню смотреть себе прямо в глаза. В тусклом свете лагерного коридора её лицо, даже изможденное и бледное, обладало странной, притягательной силой. Внутри него шла глухая, яростная борьба. Яниса тоже тянуло к этой русской — эта мысль жгла его, как раскаленное железо. Он презирал себя за это мимолетное, предательское влечение к "змее", которая едва не погубила его лучшего друга. Ему хотелось стереть эту красоту, уничтожить её, чтобы больше не чувствовать того странного трепета, который охватывал его всякий раз, когда она оказывалась рядом. — Что же он в тебе такое нашел? — прошептал  он, вглядываясь в её расширенные зрачки.  — Обычная девчонка с повадками ведьмы. Его голос дрогнул от скрытой злобы. Он хотел показать ей свое презрение, но его взгляд слишком долго задержался на её искусанных губах. Чтобы скрыть это минутное замешательство и вспыхнувшее внутри желание, Янис с силой оттолкнул её от себя. Аня не удержалась на ногах и отлетела вглубь камеры, больно ударившись о холодную стену. — Твои лучшие дни закончены, — бросил он, стараясь придать голосу стальную твердость.  — И ты сама в этом виновата. Сгниёшь здесь, и никто о тебе не вспомнит, русская ведьма.  Он резко захлопнул тяжелую дверь. Лязг засова прозвучал как окончательный приговор. Оставшись в коридоре, Янис еще несколько секунд стоял неподвижно, глядя на закрытую сталь. Его руки слегка подрагивали — то ли от гнева, то ли от того, что он так и не решился коснуться её иначе.  Она видела, как в глазах Яниса ярость борется с чем-то темным и нечистым, и это открытие отозвалось в её груди глухим маятником страха. «Не родись красивой, а родись счастливой», — пронеслась в голове горькая бабушкина присказка. Красота, которая когда-то была её гордостью, теперь становилась её самым опасным врагом, приманкой для тех, кто держал в руках ключи от её жизни. Когда дверь с грохотом захлопнулась, Аня не выдержала. Силы, поддерживавшие её всё это время, испарились. Она медленно, словно сломанная кукла, скатилась по шершавой стене. Холодный камень обдирал кожу сквозь тонкую ткань платья, но она едва это чувствовала. Девушка сжалась в комок на грязном полу, подтянув колени к груди и обхватив их дрожащими руками, словно пытаясь стать как можно меньше, исчезнуть, врасти в эти камни. По спине начал разливаться тягучий, пульсирующий жар — место удара о стену горело, напоминая о реальности происходящего. В этой тесной камере, пахнущей плесенью и отчаянием, Аня впервые за всё время почувствовала себя по-настоящему сломленной. Она была одна в самом сердце вражеской земли, а впереди её ждала тьма, которой не было конца.  Прошло несколько часов тягучего, липкого забытья, прежде чем тяжелый засов снова лязгнул. На пороге возник солдат. Не говоря ни слова, он рывком поднял Аню с пола, словно мешок с зерном, и потащил по бесконечным, выкрашенным серой краской коридорам. Ноги её заплетались, а в ушах всё еще стоял гул недавних взрывов. Её привели в санитарный блок. Здесь пахло хлоркой и застарелым страхом. Под дулом автомата Аню заставили раздеться и встать под ледяные струи местной душевой. Вода смывала пыль дорог и запах таганрогской полыни, но она не могла смыть липкое чувство унижения. Её нарядное, измятое голубое платье — последняя нить, связывавшая её с домом и Эберхардом, — было грубо брошено в кучу грязного тряпья. Взамен ей выдали казенную лагерную робу — полосатую пижаму из грубой, колючей ткани. На ней не было имени, только номер. Эта одежда была одинаковой для всех: она стирала личность, превращая человека в серую тень. Когда процедура была закончена, дрожащую от холода и дурноты девушку поволокли дальше — на прием к лагерному врачу. Аня шла по кафельному полу, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Она больше не была дочерью генерала или возлюбленной офицера. Теперь она была лишь биологическим материалом, который Клаус приказал сохранить живым ради изощренной пытки.  Кабинет лагерного врача встретил её слепящим светом мощных ламп и тошнотворным запахом эфира. Здесь не лечили — здесь инспектировали плоть, как проверяют исправность станка перед долгой сменой. Доктор, сухой мужчина с водянистыми глазами, даже не взглянул Ане в лицо. Для него она была лишь набором показателей. Он грубо перетянул её предплечье жгутом, заставляя вены вздуться под изможденной кожей. Игла вошла резко, без подготовки. Кровь толчками заполнила стеклянную пробирку. — Проверим на тиф, сифилис и заразу, которую она могла притащить из своих степей, — бросил он ассистенту на немецком, зная, что девушка его не понимает.  — Клаус фон Клейст лично распорядился, чтобы она была "чистой". Живой товар должен быть исправен. Когда пробирка была запечатана, атмосфера в кабинете изменилась. Равнодушный осмотр закончился — пришло время выполнять вторую часть приказа. Доктор медленно вымыл руки, и этот жест показался Ане ритуальным, страшным. — Ну что же, — произнес он уже по-русски, и в его голосе прозвучало ледяное любопытство.  — Твой покровитель просил убедиться, что ты осознаешь глубину своей вины. Начнем с того, что заставит твой разум работать быстрее. Он кивнул солдатам. Аню рывком потащили к массивному кожаному креслу с ремнями. Она почувствовала, как холодный металл коснулся её запястий. Страх, который до этого был глухим, теперь взорвался в груди криком, но крик застрял в горле, когда она увидела на лотке инструменты, предназначенные вовсе не для лечения.  Доктор подошел к массивному прибору, от которого тянулись толстые черные провода. В тишине кабинета раздался сухой, зловещий щелчок тумблера. Аня почувствовала, как по полу прошла едва уловимая вибрация — заработал генератор. Солдаты сноровисто закрепили на её висках и запястьях холодные металлические клеммы. Кожа под ними горела от предчувствия беды. Врач мельком взглянул на амперметр, словно проверял давление пара в котле. — Клаус фон Клейст просил передать, что твоё упрямство будет стоить тебе дорого, — негромко произнес он, кладя руку на рычаг.  — Но ты ведь умная девочка, Аня.Ты знаешь, как работает энергия. Он резко довернул рукоятку. Мир вокруг Ани взорвался белой ослепительной вспышкой. Это не была просто боль — это был первобытный хаос, ворвавшийся в каждую клетку её тела. Мышцы свело в жуткой судороге, челюсти сомкнулись с такой силой, что в ушах затрещало. Ток прошивал её насквозь, выжигая мысли, воспоминания и само осознание того, кто она такая. Когда доктор разомкнул цепь, Аня обмякла в ремнях. Воздух со свистом выходил из её легких, а перед глазами плыли кровавые пятна. Она не могла закричать — горло было парализовано спазмом. — Это только начало, — равнодушно заметил врач, сверяясь с часами.  — Сердце у тебя крепкое, гены генерала Демидова не подводят. Мы продолжим, пока ты не начнешь сожалеть о том что сделала. Он снова коснулся прибора, и комната наполнилась низким, удушающим гулом электричества.  Когда ток в очередной раз прошил её тело, мир Ани просто погас. Сознание, не выдержав запредельной перегрузки, милосердно захлопнулось, погрузив её в спасительную черноту. Последнее, что она запомнила, был запах озона и бездушный блеск очков доктора. Аня очнулась от едкого, удушливого смрада, который не шёл ни в какое сравнение с эфиром лаборатории. Это был запах немытых тел, гнили и застарелой безнадёжности. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось такой яростной судорогой, словно электрические разряды всё ещё гуляли под её кожей. Каждый нерв кричал от боли. Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится. Над ней не было стерильного белого потолка — лишь низкие, сочащиеся сыростью своды общей камеры. Вокруг неё в полумраке копошились тени. Когда зрение сфокусировалось, Аня задохнулась от ужаса. Это были люди, но в них едва угадывалось человеческое: обтянутые кожей черепа с провалившимися глазами, костлявые руки, похожие на птичьи лапы, и серые, землистые лица. Живые скелеты в таких же полосатых робах, как и у неё, сидели и лежали на гнилой соломе, прижавшись друг к другу в поисках тепла. — Очнулась... — прошелестел чей-то голос рядом. Голос был настолько сухим, будто шуршала старая бумага. К ней склонилась женщина, чьё лицо напоминало обтянутый пергаментом лик старухи, хотя по глазам было ясно — она немногим старше самой Ани. — Не дергайся, милая. После "электрика" кости долго болят. Мы думали, тебя уже не принесут, — женщина протянула костлявую руку, пытаясь поправить воротник Аниной робы. Аня смотрела на этих людей, и ледяной холод сковал её сердце. Клаус не обманул. Её не убили. Её бросили в этот живой склеп, чтобы она день за днём видела своё будущее в каждом из этих измождённых лиц. Здесь, среди живых мертвецов, её былая жизнь — с генералом-отцом, химическими формулами и запретными чувствами к оберфюреру — казалась несбыточным, чужим сном.