Право на отказ

Аня открыла глаза и не сразу осознала тишину — тяжелые шаги Клейста больше не гуляли по паркету. Он уехал встречать дядю, оставив в квартире лишь шлейф дорогого табака и гнетущее чувство пустоты. Стараясь не смотреть на военный мундир, брошенный на кресло, она надела свое нарядное платье — небесно-голубое, из легкого штапеля, который холодил кожу. Аня собрала каштановые пряди в простую «мальвинку», глядя на свое отражение, словно на чужого человека. Внезапный шорох заставил её вздрогнуть: из-под входной двери, едва касаясь пола, выскользнул белый листок. Сердце пропустило удар. Она знала, что за этим клочком бумаги стоит Яков и всё подполье Таганрога. Сегодня воздух казался наэлектризованным — пришло время, когда Красная армия должна была разорвать удушающее кольцо оккупации. Дрожащими пальцами она развернула записку. Там не было лишних слов, только сухие цифры: час, когда Клейст должен быть дома, чтобы стать мишенью для тех, кто не прощает.  Глядя в зеркало, Аня боялась встретиться взглядом с собственной совестью. Где-то там, под слоями страха и ненависти, поселилось нечто чужеродное, пугающее своей неуместностью — болезненная привязанность к человеку, который лишил её свободы. Клейст не был просто врагом. Он был её тенью, её персональным надзирателем, который, вопреки логике войны, окружал её почти благоговейным вниманием. Была ли это симпатия к оберфюреру или просто защитная реакция разума, пытающегося выжить в золотой клетке? Она не знала. Но каждый раз, когда его пальцы касались её волос, Аня чувствовала, как внутри неё идет своя, не менее страшная война. Записка в её руках теперь казалась обжигающе холодной. Предать его — значило спасти Родину, но для её измученного сердца это ощущалось как удар в спину тому, кто стал её единственным миром за последние месяцы. Она должна была желать ему смерти, но вместо этого чувствовала лишь глухую, ноющую пустоту.  Пепел от записки еще кружился в воздухе, когда Аня решительно шагнула в свою лабораторию. Среди склянок и спиртовых горелок она нашла то, что искала. Врач выписал эти лекарства Эберхарду после тяжелого ранения, но сейчас они должны были послужить иному делу. Аня дрожащими пальцами вскрыла несколько синих капсул амитала натрия. Мелкий порошок посыпался в чашку, напоминая смертоносный снег. Она знала, что этот препарат дарил Клейсту забвение, когда боли в изувеченной грудной клетке становились невыносимыми. Эберхард был одержим: вопреки запретам врачей и официальному списанию со службы, он продолжал изнурять себя, участвуя в засадах на партизан. Он убивал её народ, подрывая собственные остатки здоровья, и это лишало Аню права на жалость. Она знала: грань между глубоким сном и вечным покоем измеряется миллиграммами. Выполнив в уме быстрый расчет, Аня направилась на кухню. Вскоре по дому поплыл густой аромат свежезаваренного кофе. Девушка щедро, почти фанатично, добавила в чашку корицу. Пряный, резкий запах должен был перебить едва уловимую химическую горечь лекарства — её главного оружия в это утро.  Аня не успела перевести дух — дверь хлопнула, и в прихожую вошел Клейст. Она замерла у стола, сжимая в руках фарфоровую чашку, от которой поднимался густой пряный пар. — Ты долго! А где твой дядя? — голос Ани дрогнул, но она заставила себя сделать шаг навстречу, протягивая напиток. Руки предательски тряслись, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Глядя на его светлые волосы и усталое лицо, она понимала: скорее всего, они видятся в последний раз. Либо его заберет сон, либо — пуля партизан. — Пошел устраиваться на новом месте, а я сразу к тебе, — Эберхард улыбнулся одними глазами и принял чашку. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони, обжигая холодом. — Хочу представить тебя ему. Он был мне вместо отца… Он сделал первый глоток, и Аня непроизвольно задержала дыхание. — Я хочу получить его одобрение на наше будущее в Германии, — продолжал Клейст, прикрыв глаза от наслаждения ароматом.  — Он вряд ли будет рад, но мой выбор примет. У него нет детей, и кроме меня наследников нашего рода больше не осталось. Он сделал второй глоток, более глубокий. Аня почувствовала, как от волнения не хватает воздуха. — Почему ты так уверен? — она попыталась ухмыльнуться, но губы плохо слушались, а голос слегка заикался.  — Я ведь русская. Моя внешность далека от идеалов рейха. Как же чистота крови? Эберхард посмотрел на неё странным, затуманенным взглядом — то ли от усталости, то ли лекарство уже начинало действовать.  — Аня, я признался ему, насколько одержим тобой, — тихо проговорил он, и в его голосе прозвучала несвойственная офицеру мягкость.  — Сказал, что ты для меня — как воздух. Мой единственный воздух, без которого я просто разучусь дышать. Эберхард поставил пустую чашку на стол. Фарфор звякнул о дерево, и этот звук показался Ане похожим на погребальный звон. Он шагнул ближе и бережно взял её лицо в свои широкие ладони. Его кожа была горячей, а взгляд — пугающе искренним. Он накрыл её губы поцелуем, вкладывая в него всё то отчаяние и надежду, о которых только что говорил. Аня замерла, не в силах ни оттолкнуть его, ни ответить. Она чувствовала вкус корицы и кофе на его губах, и от этого осознания её захлестнула волна тошнотворного страха. Он целовал её, еще не зная, что она только что превратила его «воздух» в смертельную ловушку.  — Аня, почему ты так дрожишь? — Его голос мгновенно утратил мягкость, сменившись резкими нотами командира. — Заболела? Эберхард отстранился, его ладони теперь не ласкали, а крепко держали её за плечи, словно фиксируя добычу. Он принялся пристально осматривать её лицо, ловя каждое движение зрачков. В его голове, привыкшей к поиску врагов и засад, против воли начал складываться пазл. Он вспомнил их недавний спор: её отчаянный, почти яростный отказ ехать в Германию, который сменился странной, поспешной покорностью всего минуту назад. А теперь этот озноб, это сбитое дыхание... Подозрение, холодное и острое, как бритва, закралось в его мысли. Она стояла перед ним, бледная, трясущаяся как осиновый лист, и этот страх в её глазах был вовсе не похож на трепет влюбленной женщины. — Что с тобой происходит на самом деле? — тихо спросил он, и в этот момент Аня увидела, как его веки тяжело дрогнули. Лекарство начало свою невидимую работу, но разум Эберхарда всё еще отчаянно сопротивлялся туману.  — Эберхард, прости меня... — прошептала она, и этот шепот, казалось, застыл в неподвижном, раскаленном воздухе комнаты.  — Сегодня Красная армия освободит город. Тебе придется остаться здесь.  Слезы обожгли её щеки, оставляя соленые дорожки на бледном лице. Клейст замер. В один миг всё стало предельно ясно: и странная горечь кофе, который он пил, несмотря на августовский зной, и её лихорадочная дрожь. Предательство ударило его сильнее, чем любая пуля. — Ты... — выдохнул он. Ноги стали ватными, а пол качнулся, как палуба тонущего корабля. Едва переставляя онемевшие конечности, он рванулся к окну. За стеклом дрожало марево таганрогского полдня, пахло сухой полынью и морем. Распахнув створку, Эберхард резким, усилием швырнул ключ от входной двери наружу. Металл блеснул в лучах беспощадного солнца и исчез в густых, выжженных солнцем сорняках под окном. — Нет! — вскрикнула Аня, бросаясь к нему, но Клейст, даже теряя сознание, оставался офицером. Он перехватил её руки, впиваясь пальцами в кожу. В его глазах, уже затуманенных амиталовым сном, вспыхнула ярость, смешанная с невыносимой обидой. — Отравила меня... так же, как моих солдат в сорок первом? — его голос стал хриплым, прерывистым, он жадно ловил ртом горячий воздух.  — Остается вопрос: почему только сейчас? Выжидала подходящий момент, чтобы сдать меня своему подполью? Чтобы твой Яков пришел за беспомощным трупом? Он тяжело навалился на неё, прижимая к стене. От него пахло дорогим табаком, корицей и потом. Аня чувствовала, как его сердце под мундиром бьется всё реже, пока город за окном замер в ожидании первых залпов освобождения.  — Ты не умрёшь, Эберхард... ты лишь уснёшь. Я бы не смогла... не смогла тебя убить! — её голос сорвался на крик, переходящий в судорожный всхлип. Чувство вины, долгое время таившееся в самых тёмных уголках души, теперь хлынуло наружу, затапливая всё её существо. Она видела, как его веки тяжелеют, как он отчаянно пытается удержаться за ускользающую реальность. Аня смотрела на него не как на врага или оберфюрера, а как на человека, который стал для неё непосильной, мучительной ношей. Слёзы застилали глаза, превращая фигуру Клейста в размытое серое пятно. Она сделала шаг к нему, словно хотела подхватить, удержать его от падения, которое сама же и устроила. — Я рассчитала дозу... Ты просто проспишь всё это, — шептала она, прижимая ладони к груди, будто пытаясь унять бешеный ритм своего сердца.  — Прости меня, но я не могла иначе. Город должен быть свободным. Клейст усмехнулся — горько и ломано. Его пальцы, ещё минуту назад железной хваткой сжимавшие её плечи, теперь бессильно соскользнули по ткани голубого платья. Он тяжело осел на пол, прислонившись спиной к косяку, и его голова бессильно откинулась назад. В душном августовском воздухе повисла звенящая, невыносимая тишина, прерываемая лишь его хриплым, замедляющимся дыханием. Аня опустилась перед ним на колени. В этот миг стены комнаты, война и приказы подполья перестали существовать — остались только они двое в сужающемся круге уходящего сознания. Она притянула его голову к себе, запуская пальцы в светлые волосы, и припала к его губам в отчаянном, горьком поцелуе. В нем было всё: и яд амитала, и вкус утренней корицы, и та самая "истинная симпатия", которую она так долго пыталась выжечь из своего сердца. Это был поцелуй женщины, которая прощалась со своей единственной, невозможной любовью. На мгновение ей захотелось остаться здесь, в этой душной комнате, уснуть вместе с ним и никогда не просыпаться в мире, где они — враги. — Прощай, Эберхард, — выдохнула она в его губы, обжигая его кожу слезами, которые теперь текли безудержно. В ту же секунду за окном жалобно звякнули стекла: где-то со стороны залива глухо ухнул первый тяжелый разрыв. Следом донесся сухой, захлебывающийся треск пулеметов. Красная армия начала штурм Таганрога. Аня вздрогнула. Наваждение рассыпалось, уступая место инстинкту выживания. Она вскочила, бросив последний взгляд на ставшее беззащитным лицо оберфюрера, и бросилась к массивной дубовой двери. Девушка дернула ручку — мертво. Она в исступлении била по дереву кулаками, наваливалась всем плечом, пытаясь выломать замок, но дверь лишь глухо отдавалась болью в теле. За окном небо затянуло черным дымом, а грохот канонады становился всё отчетливее, заглушая её крики о помощи. Ключ лежал где-то в пыльной траве, а единственный человек, который мог открыть эту дверь, медленно погрузился в сон, из которого его не могли вырвать даже взрывы.  Взрывы сотрясали стены дома, осыпая Аню известковой пылью, а она в исступлении царапала дубовую дверь всем, что попадалось под руку. Ногти были сорваны в кровь, силы иссякли. В какой-то момент, оглушённая канонадой, она просто сползла по стене на пол коридора, закрыв голову руками. Внезапный, сухой выстрел в упор заставил её подскочить. Замок брызнул осколками металла, и дверь, которую она так долго пыталась одолеть, с грохотом распахнулась. На пороге, в клубах порохового дыма и пыли, замерли серые мундиры. Аня зажмурилась от резкого света, врывавшегося из подъезда. Впереди стоял высокий офицер постарше — Клаус фон Клейст, дядя Эберхарда. Его взгляд, холодный и пронзительный, мгновенно нашёл её. — Значит, ты и есть та самая русская... Дочь генерала Демидова, — процедил он, и в его голосе послышалась зловещая усмешка.  — Не доставлю твоему отцу такой роскоши, как возвращение дочери из плена. Думаю, руин этого городка ему хватит, чтобы утешить своё эго. Из кухни виднелось неподвижное тело Эберхарда. Янис, сопровождавший группенфюрера, рванулся к другу, едва не сбив Аню с ног. Он упал на колени рядом с товарищем, лихорадочно ища пульс. — Живой... Но в себя не приходит, — Янис обернулся к Ане, и его лицо исказилось от ненависти.  — Чем ты его опоила, чёртова русская ведьма?! Он прошипел это, прекрасно зная о её талантах в лаборатории. В его глазах Аня видела приговор: теперь, когда город рушился под ударами её соотечественников, она была для них единственной мишенью для мести.  — Надо уходить! — скомандовал Клаус на резком, лающем немецком, не сводя глаз с дверного проема.  — Скоро её папаша со своими танками доберется и до этого квартала. Он медленно повернул голову к Ане. В его взгляде не было сочувствия — лишь ледяное презрение человека, видевшего слишком много смертей. — Ты ведь вряд ли понимаешь наш язык, — процедил он уже по-русски, чеканя каждое слово.  — Как только Эберхард признался мне, кто ты такая, я понял: никакого «совместного будущего» быть не может. Ты предана своей родине до самого костного мозга. Ты даже нож ему в спину воткнула, мерзавка... Ты не достойна ни капли чувств моего племянника. Клейст-старший шагнул к ней. Его пальцы, словно стальные тиски, грубо сомкнулись на её предплечье. Аня вскрикнула от боли, но он лишь сильнее сжал руку, почти отрывая её от пола. — Пошла! — выкрикнул он, рывком увлекая её за собой. Он волок её прочь из квартиры, мимо замершего на полу Эберхарда, мимо разбитых склянок её лаборатории. Аня спотыкалась, пытаясь оглянуться в последний раз, но Клаус был неумолим. Снаружи здание содрогалось от близких разрывов: советские танки уже входили в город, превращая улицы Таганрога в огненный ад, из которого немцы пытались вырвать свою последнюю добычу — дочь генерала Демидова.  Янис, не тратя времени на проклятия, рывком вскинул обмякшее тело товарища себе на спину. Эберхард, высокий и статный, сейчас казался лишь безжизненным грузом, чьи руки плетьми свисали вдоль серого мундира. Тяжело дыша и сгибаясь под весом друга, Янис поспешил следом за группенфюрером. Клаус фон Клейст не оглядывался. Он тащил Аню по лестнице, почти не касаясь ступеней, в то время как стены подъезда содрогались от близких ударов артиллерии. Сверху сыпалась штукатурка, забивая легкие едкой белой пылью. — Быстрее! К машине! — гаркнул Клаус, перекрывая нарастающий гул сражения. Они вырвались из подъезда в пекло августовского дня. Воздух Таганрога, еще утром пахнущий полынью, теперь был пропитан гарью, порохом и запахом горящей резины. На горизонте, со стороны вокзала, уже поднимались столбы жирного черного дыма — советские танки проламывали оборону, квартал за кварталом возвращая город себе. Янис, пошатываясь, грузил спящего Эберхарда на заднее сиденье штабного «Кюбельвагена», пока Клаус, не ослабляя хватки, заталкивал Аню в салон. Она в последний раз обернулась на пятиэтажку, понимая: спасение было так близко, но теперь её увозили в неизвестность те, кто считал её предательницей и ценным трофеем одновременно.