Право на отказ

Звонкая пощечина эхом разнеслась по притихшему лесу. Ладонь Ани горела, но в груди полыхал пожар посильнее. — Скольких ты принуждал там, в Таганроге? Тебе мало было?! — Глаза её налились яростью, в которой потонули недавние слезы. Больше не было жертвы, умоляющей о пощаде. Она рывком подхватила свои вещи и, не оглядываясь, пошла сквозь кусты в сторону проселочной дороги, где стояла машина. Янис остался на месте, медленно притронувшись к горящей щеке. Его взгляд потяжелел. — Если бы я хоть кого-то принуждал, то не спрашивал бы твоего согласия, — бросил он ей в спину, но Аня уже не слушала. Она дошла до автомобиля, брезгливо скинула с плеч грязную мешковину и натянула полосатую лагерную пижаму — единственную одежду, которая у неё была. Это «платье смертницы» сейчас казалось ей честнее, чем любая сделка с ним. — Я никогда не буду спать с тобой, даже ценой своей свободы, — отрезала она и решительно села на переднее сиденье, глядя прямо перед собой. Янис подошел к машине спустя минуту. Он зло хлопнул дверью, усаживаясь на водительское место. Мотор взревел, наполняя салон нервной вибрацией. — Ты же не хочешь возвращаться к нему! Ты не любишь его! — выкрикнул он, сжимая руль до белизны в костяшках.  — Ты же знаешь, что будет, когда я привезу тебя. Он будет делать это с тобой хоть каждый день, превратит твою жизнь в бесконечный кошмар. Это, по-твоему, лучше, чем один раз отдаться мне? Аня продолжала смотреть сквозь лобовое стекло, туда, где за деревьями начинало брезжить серое, холодное утро. Её голос прозвучал пугающе спокойно. — Ты не знаешь, да, почему меня нужно везти не в концлагерь, а к Эберхарду? Она сделала короткую паузу, и в этой тишине отчетливо послышался звук её участившегося пульса. — Я беременна, — коротко добавила она.  Янис замер, убрал ногу с педаль и салон автомобиля накрыла тишина.  Он не подал виду и не стал говорить про ее беременность, чтоб не показать ей лишнего.  — Кто там? — спустя долгое, тягучее молчание спросил Янис. Его голос теперь звучал иначе — без прежней издевки, с какой-то надломленной хрипотцой. — Где? — непонимающе отозвалась Аня, не отрывая взгляда от лесной дороги. — В твоем сердце? — Янис крепче вцепился в руль.  — Эберхарда ты предала, бросила на произвол советских солдат. Если бы я и Клаус не вмешались в Таганроге, его бы уже расстреляли. На меня ты даже смотреть не хочешь… Он сделал паузу, и в этом затишье Аня почувствовала, как внутри неё — страх, смешанный с триумфом. — Не говори мне, что это твой партизан Семен, — жестко отчеканил немец.  — Я ведь знаю, что он твой брат. Эти слова заставили Аню резко развернуться. Весь её напускной покой рухнул. — Меня мучил только один вопрос: почему ты не призналась в этом Эберхарду? — Янис наконец повернул голову, в упор глядя на неё.  — Тебе нравилось, как он страдает? Как рушит свою честь, звание, как сгорает от ревности к собственной крови? У тебя там вообще сердце есть, Аня? Аня смотрела на него, и в её медовых глазах, еще влажных от слез, теперь застыла ледяная ненависть. Она не отвела взгляд, не сжалась. — Есть, — выплюнула она, и каждое слово упало между ними, как гильотина. — Но не для немецкой гниды. Янис резко выжал сцепление, и машина рванула с места, обдавая придорожные кусты густым дымом.  — Как ты узнал про Сёму? — едва слышно прошептала Аня. Она видела, как побелели костяшки пальцев Яниса на руле. Оскорбление достигло цели, но осознание того, что этот человек копался в её прошлом, в её самых сокровенных ранах, пугало сильнее любого гнева. — В архиве, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от дороги.  — Фамилия у него такая же, как у твоей матери. Янис усмехнулся, но в этой усмешке не было радости — лишь сухая констатация фактов, которые он методично собирал, как охотник изучает повадки зверя. — Понял, что до брака с генералом Демидовым твоя мать уже была замужем. Но муж умер от болезни, и рано овдовевшая женщина уехала на заработки в Москву, где повторно вышла замуж. Жаль, умерла во время родов, так и не успев забрать сына от бабушки. Он замолчал на мгновение, переключая передачу. Мотор взревел под стать его настроению. — Эберхард верит в твою чистоту, в твою верность делу, а ты всё это время хранила в сердце человека, который для нас — просто мишень. Ты мастерски молчала, Аня. Даже когда он пытал Семёна на твоих глазах, ты не проронила ни слова. Аня сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждое его слово вскрывало старые шрамы. Она понимала: теперь Янис владеет не только её телом, которое пытается вернуть хозяину, но и правдой.  Машина остановилась перед массивными воротами поместья Клейстов. В сумерках дом казался зловещим склепом, заросшим плющом и тайнами. За всё время пути Аня не сделала ни единой попытки вырваться: она понимала, что Янис — не ослепленный любовью Эберхард. Он видел её насквозь, и его расчетливая жестокость была надежнее любых цепей. — Он в запое, не пугайся, когда увидишь его, — глухо произнес Янис, глуша мотор. — Решение отдать тебя на растерзание в концлагерь далось ему нелегко. Он повернулся к ней, и в полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня. — Я уеду сегодня же в ночь. Нужно отправить телеграмму Клаусу, что я доставил тебя, и возвращаться на фронт. Там, по крайней мере, враг впереди, а не сидит на соседнем сиденье. Аня лишь едва заметно кивнула. Сил на колкости не осталось. Тошнота подступала к горлу, голова кружилась от голода, а онемевшие ноги казались чужими, когда она попыталась выйти из машины. Каждый шаг по гравию давался ей с трудом — организм требовал отдыха. Она вошла в дом, где пахло дорогим табаком, застоявшимся алкоголем и увяданием. Впереди, где-то в глубине темного дома, её ждал человек, который любил её так сильно, что едва не уничтожил.  Навстречу им из кухни вышла женщина лет пятидесяти. Её облик был воплощением прусской дисциплины: строгое чёрное платье, волосы, убранные в безупречный узел, и холодные голубые глаза. Аня всмотрелась в её черты и вздрогнула — сходство было поразительным. Перед ней стояла мать Эберхарда, мадам Клейст. — Янис? Доброй ночи. Как поздно... Что произошло? Кто это? — спросила она на немецком, и её голос прозвучал как сухой шелест старой бумаги. Она перевела взгляд на Аню — на её грязную лагерную пижаму, спутанные волосы и землистое лицо. В глазах женщины промелькнула искра узнавания, смешанная с нескрываемым презрением. — Та самая русская? — она всплеснула руками, словно не верила, что эта измученная девчонка могла стать причиной краха её сына. — Да, это Аня, — представил её Янис, намеренно переходя на русский, чтобы девушка понимала каждое слово. Мадам Клейст сделала шаг вперед, обдавая Аню ароматом дорогого мыла и лаванды, который так резко контрастировал с запахом речной воды и тины, исходившим от беглянки. В доме воцарилась тяжелая тишина. Наверху, за закрытыми дверями спален, где-то в темноте скрывался Эберхард, и само присутствие его матери делало это место еще более опасным, чем концлагерь.  — Я Хелен фон Клейст, — женщина протянула руку. Жест был властным, но в нем не чувствовалось враждебности. Аня дрожащими пальцами приняла ладонь. Кожа мадам Клейст была сухой и теплой, как старый пергамент. — Мне дошла телеграмма от Клауса. Это правда? — Хелен не стала тратить время на светские пустые фразы, её голубые глаза впились в лицо девушки.  — Ты в положении от моего сына? — У вас чистый русский… — прошептала Аня, ошеломленная не столько вопросом, сколько безупречным произношением женщины. — Конечно, дорогая. Я преподавала русский язык в немецком университете, — Хелен легким, почти материнским движением сняла с плеч тяжелый кашемировый палантин и набросила его на худые плечи Ани, скрывая позорную лагерную полоску.  — Ты вся продрогла. В этот момент наверху скрипнула половица. На лестнице показался Эберхард. Он выглядел скверно: расстегнутый ворот рубашки, ввалившиеся глаза, тяжелый взгляд человека, который слишком долго искал истину на дне бутылки. Увидев Аню, он замер, словно перед призраком, а затем сорвался с места. Минуя расстояние в несколько прыжков, он оказался рядом. Грубо оттолкнув руку матери, Эберхард мертвой хваткой вцепился в предплечье Ани, рывком притягивая её к себе. — Вернулась… — прохрипел он. Его дыхание обжигало, в нем перемешались запах шнапса и отчаяния. Он сжал её руку так сильно, что Аня поморщилась от боли, и заставил смотреть прямо в его безумные глаза.  — Смотри на меня! Думала, я позволю тебе сгнить там? Аня молчала, чувствуя, как под его пальцами пульсирует кровь — та самая, чужая, и та, что теперь принадлежала их общему будущему.  Хелен с неожиданной силой рванула руку сына, освобождая Аню. В следующее мгновение по залу разнесся хлесткий звук пощечины — второй за эти сутки для тех, кто пытался присвоить себе право на эту девушку. — Разве я так тебя воспитывала? — голос Хелен звенел от негодования.  — Разве я учила тебя обращаться с женщинами как с рабочим скотом? Не забывай: она русская. Ее страна всегда будет для нее важнее всего остального, и ты не имеешь права винить ее за это! Женщина стояла между ними, выпрямившись, как натянутая струна. Она знала всё: и про Таганрог, и про позорное разжалование, и про ту одержимость, которая превратила блестящего офицера в тень самого себя. — Посмотри на кого ты похож! — Хелен с горечью обвела рукой его помятый вид. — Я тебя не узнаю, Эберхард. Где твоя честь? Где твой разум? Эберхард пошатнулся, но не от удара, а от слов матери. Он перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Аню, которая куталась в дорогой палантин, выглядя в нем еще более хрупкой и чужой. — Это она со мной сделала, — прохрипел он, указывая на девушку дрожащим пальцем.  — Своим безразличием. Она выпила меня досуха, мама. Она смотрела, как я разрушаю свою жизнь ради нее, и даже не моргнула. Он сделал шаг назад, хватаясь за перила лестницы, словно они были его единственной опорой в этом доме.  Янис, понимая, что Эберхард в таком состоянии невменяем, подхватил друга под локоть и, игнорируя его вялое сопротивление, потащил обратно на второй этаж. Тяжелые шаги и приглушенная брань офицера постепенно затихли в глубине коридора. В холле воцарилась звенящая тишина. Хелен повернулась к Ане, и её лицо, до этого казавшееся каменной маской прусской аристократки, вдруг смягчилось. — Анечка, прости меня... — тихо произнесла она на безупречном русском.  — Это я виновата, что мой сын — чудовище. Я упустила тот момент, когда война выжгла в нем всё человеческое. Аня замерла, не веря собственным ушам. В этом доме, пропитанном духом старой Германии и теперешним нацистским безумием, перед ней стояла женщина, которая видела в ней не «субъекта» для опытов и не «недочеловека» из лагерного барака. Хелен извинялась искренне, как мать перед другой женщиной, признавая вину за зло, причиненное её ребенком. Аня смотрела на нее, и её защитные барьеры, которые она выстраивала месяцами, начали рушиться. Хелен не была одержима идеями расовой чистоты; в её глазах читалась лишь глубокая, выстраданная мудрость и тихая скорбь по сыну, которого она не смогла уберечь от тьмы. — Пойдем, — Хелен мягко коснулась её локтя.  — Тебе нужно поесть и вымыться. Ты носишь в себе жизнь, а это сейчас важнее всех их войн и знамен.