Право на отказ

Хелен вела девушку через анфиладу комнат, направляясь к кухне. Коротко бросив прислуге распоряжение наполнить ванну, она обернулась к Ане. — Пока вода греется, тебе нужно поесть. У нас будет поздний ужин, — голос Хелен звучал мягко, но в нем сквозила неизбывная печаль. Она поставила перед Аней тарелку. Над густым бульоном поднимался пар, пахнущий пряностями и настоящим мясом. Аня замерла: крупные, волокнистые куски говядины казались чем-то из прошлой, почти забытой жизни. С начала войны она успела забыть, что у еды может быть такой одурманивающий, сытный аромат. — Это говядина, она пойдет тебе на пользу, — Хелен грустно вздохнула, задержав взгляд на тонких, почти прозрачных запястьях гостьи. — Ты совсем исхудала. Женщина замолчала, не решаясь озвучить свои мысли. Глядя на Аню, она с содроганием представляла серые будни концлагеря, где само понятие «еда» было лишь призраком. Кормили ли её там вообще? Или она выжила лишь благодаря чуду и той новой жизни, что затеплилась внутри? Аня взяла ложку. Она отчаянно пыталась сохранить достоинство, есть медленно, скрывая дикий, звериный голод, терзавший её изнутри, но руки дрожали, а движения выходили неловкими и поспешными. Хелен подошла к печи и достала оттуда пышную буханку. — Надо же, еще теплый, — прошептала она, разламывая хлеб пополам. Воздух наполнился ароматом свежей выпечки — запахом мирного времени и домашнего уюта. Хелен бережно положила горбушку на белоснежную салфетку рядом с тарелкой Ани. С каждым глотком горячего супа Аня чувствовала, как жизнь возвращается в её тело. Кровь в жилах теплела, разливаясь по конечностям приятным, почти забытым жаром. Впервые за долгое время холод внутри неё отступил. После ужина Хелен сопроводила девушку в ванную комнату. Тяжелая дверь закрылась, отсекая остальной мир. Женщина помогла Ане раздеться, стараясь не смотреть на выступающие ребра и бледную кожу. Она достала мягкую мочалку и несколько флаконов с дорогими эссенциями. — Вот это шампунь, — уточнила Хелен, указывая на баночку. Она понимала, что Ане, не знающей немецкого, эти витиеватые буквы на этикетках кажутся лишь странными узорами. — Спасибо вам… — едва слышно ответила Аня. Глядя на поднимающийся над ванной пар, девушка не верила своим глазам. Горячая вода, мягкая пена и тишина — всё это еще вчера казалось несбыточной мечтой, оставшейся где-то в другой реальности, навсегда отрезанной колючей проволокой. После ванны, окутанная облаком пара и ароматом чистоты, Аня едва переставляла ноги от нахлынувшей усталости. Хелен бережно вела её на второй этаж, придерживая под локоть на крутых ступенях дубовой лестницы. В неверном свете настенных бра тени женщин вытягивались, превращаясь в причудливых исполинов. — Аня, прости его… — тихо, почти одними губами начала женщина. Голос её дрожал, срываясь на полушёпот. — Мой сын… он ведь был чудным, светлым мальчиком. До невозможности похожим на своего отца. Они поравнялись с массивной рамой, в которой замерло ушедшее время. Со стены на них смотрел статный мужчина. Его взгляд был пронзительным, но полным доброты, а белый халат казался ослепительным на темном фоне. — Это отец Эберхарда? — Аня остановилась, всматриваясь в черты лица, которые теперь, искаженные войной и страстью, она видела в своем мучителе. — Да, это мой золотой Фридрих, — Хелен коснулась кончиками пальцев края рамы, словно пытаясь дотянуться до мужа. — Он был выдающимся хирургом, человеком с поистине золотыми руками. Фридрих спасал жизни, не деля людей на своих и чужих. Но однажды во время сложной операции он заразился туберкулезом… Сгорел быстро. Эберхарду тогда едва исполнилось десять. Женщина тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалось крушение целого мира. — И с того самого дня за его воспитание взялся Клаус, младший брат Фридриха. Истинный пруссак, холодный и фанатичный. Именно тогда, Аня, я начала терять своего мальчика. Клаус вытравил из него милосердие, заменив его дисциплиной и верой в великую империю. Он выковал из него солдата, но убил в нем человека. Хелен отвернулась от портрета, и её лицо вновь превратилось в скорбную маску. — Я смотрела, как мой сын превращается в чужака, и ничего не могла сделать. А теперь… теперь я вижу, что он сделал с тобой. - посмотрела на ее еще совсем плоский живот.  — В нашей семье никогда не было принято делить людей на высших и низших, — Хелен остановилась, и её взгляд, устремленный в пустоту коридора, стал по-настоящему пугающим в своей отрешенности.  — Фридрих учил сына, что перед лицом боли и смерти все равны. А этот фашизм... эта чума... Она замолчала на мгновение, подбирая слова, которые жгли ей горло. — То, что сейчас творит Германия, истребляя целые народы, превращая людей в пыль — это за гранью человеческого понимания. Но страшнее всего было осознание. Когда я поняла, что мой собственный сын, мой маленький Эберхард, стал частью этой машины... — Немка сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе.  — В тот день мне хотелось умереть. Просто закрыть глаза и больше никогда не видеть того, во что превратился мой дом и моя плоть. Она сжала перила так сильно, что костяшки пальцев побелели, напоминая старую слоновую кость. — Я смотрю на его мундир и вижу на нем кровь, которую не смыть никакими оправданиями. И то, что ты здесь, в этом положении... это мой крест, Аня. Моя вечная вина за то, что я не смогла его защитить от этой тьмы. Хелен наконец посмотрела на Аню, и в её глазах, полных слез, читалась тихая, отчаянная мольба о понимании. Она была матерью чудовища, но в душе оставалась человеком, который больше не мог молчать.  — Возможно, когда-нибудь я и найду в себе силы простить, — тихо, но твердо произнесла Аня, глядя Хелен прямо в глаза. — Но, госпожа, я никогда не смогу этого забыть. Аня была предельно честна. Искренность этой женщины, её почти осязаемая боль и неожиданная забота сбивали с толку. В кошмарах, которые снились Ане в лагере, мать Эберхарда представлялась ей холодной, надменной аристократкой, разделяющей жестокость сына. Столкнуться здесь с милосердием было последним, чего она ожидала. — Если ты позволишь мне, — Хелен коснулась её плеча, — я сделаю всё, чтобы ты и малыш были в безопасности. В этом доме слишком много теней, но я не дам им дотянуться до тебя. Они продолжили путь и вскоре остановились перед тяжелыми дубовыми дверями. Когда Хелен отворила их, Аня невольно затаила дыхание. Спальня была залита мягким светом, который крался по складкам тяжелого балдахина над огромной двухспальной кроватью. Воздух здесь был напоен ароматом чистого белья и цветущих растений, стоявших в вазонах у окна. Рядом замер изящный будуарный столик, на котором в серебряной раме отражалось лунное сияние. На дверце шкафа, словно облако, висела тонкая ночная сорочка из нежнейшего хлопка с кружевом. — Отдыхай, Аня, — Хелен подошла к постели и бережно откинула тяжелое одеяло, взбив подушки. Она на мгновение задержала взгляд на девушке, и в её глазах промелькнула несбывшаяся мечта всей жизни. — Знаешь... я всегда мечтала о такой дочке. О ком-то, в чьих глазах была бы такая же нежность и сила, как у тебя. Хелен еще раз поправила край простыни, словно этот простой жест мог исцелить все раны, нанесенные её сыном, и тихо вышла, оставив Аню наедине с тишиной, которая впервые за долгое время не казалась угрожающей.  Хелен ушла, и в комнате воцарилась хрупкая, почти призрачная тишина. Аня надела сорочку — тонкая ткань ласкала кожу, напоминая о забытой роскоши. Она подошла к окну и замерла, всматриваясь в холодное лунное сияние, разлившееся по саду. Но мгновение покоя оборвалось резким щелчком: дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стоял Эберхард. Мундир его был расстегнут у ворота, взгляд — тяжелым и затуманенным, хотя он казался куда более трезвым, чем несколько часов назад, когда её только привезли. — Тебе лучше уйти. Ты всё еще пьян, — коротко бросила Аня, не оборачиваясь. Ей до боли хотелось сохранить в себе то тепло, что подарила Хелен, не впуская в эту ночь его разрушительную тень. Но он не послушал. Блондин стремительно, почти хищно сократил расстояние между ними. Его рука, жесткая и горячая, мертвой хваткой впилась в её предплечье, рывком притягивая к себе. — Я не хочу уходить... — прохрипел он ей в самые губы. От него пахнуло дорогим табаком и горьким коньяком. — Ты не представляешь, как я скучал. Мое сердце буквально разрывалось от этой тоски. Каждая минута без тебя была пыткой. Аня вздрогнула. Его прикосновения, когда-то знакомые, теперь казались ей ожогами. Она чувствовала, как внутри закипает горькая, ядовитая правда. — А мне некогда было даже вспоминать о тебе, Эберхард, — ехидно хмыкнула она, глядя ему прямо в перекошенное от страсти лицо.  — В лагере время течет иначе. Но знаешь... иногда мне всё же было любопытно. Как тебе спится на мягких простынях? Сладко ли ты спишь, зная, как именно надо мной измываются в концлагере? Она попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в жесткое сукно кителя, но он был подобен скале. Вместо ответа Эберхард перехватил её лицо второй рукой, больно сжав подбородок пальцами. Он не хотел слушать обвинений — он хотел обладать. Его губы накрыли её в жадном, требовательном поцелуе, в котором не было нежности, а лишь отчаянная попытка заглушить собственную вину и её ненависть.  Сопротивление было бесполезно. Эберхард, ослепленный близостью, которой он жаждал долгие месяцы, подхватил её на руки, словно добычу. Аня почувствовала мимолетную беспомощность, когда её босые ноги оторвались от пола, и уже через секунду она оказалась на мягких перинах, которые еще недавно казались ей спасением. Он действовал лихорадочно, почти в бреду. Тонкая сорочка, подаренная Хелен, была безжалостно стянута, оставив Аню беззащитной перед его тяжелым, горящим взглядом. Эберхард тут же начал избавляться от собственного мундира — символа власти, который теперь только мешал ему добраться до цели. Когда его тело, крепкое и по-солдатски жесткое, накрыло её, Аня невольно вжалась в матрас. Его руки, изголодавшиеся по её телу, начали по-хозяйски шарить по бледной коже. В каждом его движении сквозило пугающее собственничество: он касался её так, будто восстанавливал свои права на утраченную территорию. Его пальцы, грубые от оружия, обжигали её холодную кожу, исследуя изгибы тела, которое он считал своим по праву сильного. Он не искал согласия — он упивался самой возможностью снова чувствовать её запах и тепло, игнорируя то, как Аня замерла под ним, превратившись в холодное, безмолвное изваяние. В этой душной темноте спальни его «любовь» окончательно приобрела очертания плена, из которого не было выхода.  В какой-то момент его движения изменились. Яростная жажда обладания сменилась пугающей, почти благоговейной осторожностью. Эберхард ласкал её тело так, словно оно было сделано из тончайшего фарфора. Он помнил о её положении, о той хрупкой жизни, что теплилась внутри неё, и этот страх навредить ребенку странным образом сдерживал его животный напор. Аня перестала бороться. Она лежала неподвижно, глядя в темноту над его плечом, позволяя ему делать с собой всё, что угодно. Её душа словно покинула тело, оставив лишь пустую оболочку, которую он так жадно исследовал. Эта покорность была страшнее любого крика, но Эберхард, ослепленный близостью, принимал её за смирение. — Прости… — это слово сорвалось с его губ едва уловимым вздохом, почти призраком звука. Оно повисло в воздухе, нелепое и тяжелое, прежде чем он вошел в неё. Эберхард просил прощения за лагерь, за свои руки на её талии, за войну и за самого себя, но тишина комнаты была ему ответом. Толчок за толчком, он пытался избыть свою тоску, заполнить пропасть между ними, не понимая, что каждым движением лишь делает эту бездну глубже. В этой ритмичной, мучительной близости не было двоих — был лишь захватчик, терзаемый собственной совестью, и пленница, чье сердце окончательно могло превратиться в камень.  Когда всё закончилось, Эберхард, обессиленный и опустошенный, рухнул на подушки рядом с ней. Он не отстранился — напротив, собственническим, но бесконечно бережным движением подтянул Аню к себе, укладывая её голову на своё плечо. Он заботливо укутал её тяжелым одеялом, словно пытаясь отгородить их двоих от всего мира, который они сами же и разрушили. Аня лежала неподвижно, слушая, как в тишине комнаты гулко бьется его сердце. Её собственное дыхание было сбивчивым и рваным. Тело, вопреки разуму и ненависти, предательски отозвалось на его близость. Глубоко внутри она ощущала отголоски того, что было удаленно похоже на удовольствие — животная, неподвластная логике реакция плоти на ласку, которая заставляла её чувствовать себя еще более виноватой. Как ни странно, страха не было. В этой роскошной спальне, в кольце его рук, она чувствовала странное оцепенение. Она знала Эберхарда слишком хорошо: знала каждый его шрам, каждый интонационный переход в голосе, знала его безумие и его нежность. Он перестал быть для неё безликим врагом — он стал её личной катастрофой, к которой она привыкла. Эберхард молчал. Его пальцы, всё еще немного дрожащие, мерно и ласково гладили её обнаженную спину. В этом жесте было столько мирного, почти семейного уюта, что Ане на мгновение стало жутко. Здесь, в темноте, под мерный шорох его ладони по её коже, легко было забыть, что за порогом идет война, а она всё еще остается его добычей.  Эберхард резко распахнул глаза. Солнечный свет, бьющий в высокие окна, резал зрение — на часах было уже почти час дня. Он протянул руку к другой половине кровати, но простыни были холодными. Ани не было. Паника, острая и холодная, как удар ножа, мгновенно вымела из головы остатки сна. Мужчина, едва успев набросить одежду, метался по особняку, распахивая двери пустых комнат. Его зов эхом разлетался по гулким коридорам, но ответом была лишь тишина. В голове стучала одна мысль: сбежала. Воспользовалась его минутной слабостью и скрылась. Он уже натягивал шинель, лихорадочно соображая, в какую сторону отправить патрули и как он будет оправдываться перед комендатурой, когда тяжелая входная дверь особняка со скрипом отворилась. На пороге стояла Хелен, бережно придерживающая Аню за плечи. Девушка выглядела бледной, почти прозрачной на фоне яркого дневного света. — Где вы были?! — голос Эберхарда сорвался на яростный крик, вибрирующий от пережитого страха и гнева. Хелен даже не вздрогнула. Она спокойно начала помогать Ане расстегивать тяжелый, промокший от утреннего тумана плащ. — А ты как думаешь? — холодно бросила мать, не глядя на сына.  — К врачу. Она носит твоего ребенка, если ты успел об этом забыть за своими делами. Хелен опустилась на колено, помогая Ане снять ботинки, и её голос дрогнул, когда она продолжила: — Анализы ужасающие. У неё жесточайший дефицит всего, что нужно для жизни. Ребенок серьезно отстает в развитии, плод слишком мал для своего срока. Дистрофия, Эберхард. Это не просто усталость, это истощение. Ей нужно серьезное лечение, возможно, придется лечь в клинику на сохранение, иначе... Она не успела договорить. Эберхард, чье лицо исказилось от смеси вины и собственнического бешенства, шагнул вперед. Он не дал Ане даже перевести дыхание. Грубо перехватив её за предплечье, он рванул девушку на себя, заставляя её споткнуться. Не слушая протестов матери и не глядя на смертельно бледную Аню, он поволок её вверх по лестнице, в ту самую комнату, которая из убежища снова превращалась в камеру.  Хелен, не обращая внимания на возраст и одышку, бросилась за ними по ступеням. Вид сына, тащившего бледную, изможденную девушку, приводил её в ужас. — Какого черта ты творишь?! — вскричала она, и её голубые глаза, обычно полные тихой печали, теперь метали молнии.  — Остановись! Ты не в себе, Эберхард! Она преградила ему путь прямо у дверей спальни, встав стеной между ним и его безумием. Эберхард замер, тяжело дыша, но пальцы по-прежнему мертвой хваткой сжимали руку Ани. Его лицо представляло собой маску из ярости и затравленности. — Она и глазом не моргнет — предаст!— его голос сорвался на хриплый полушепот, в котором сквозила застарелая боль.  — Сбежит, как только ты отвернешься. Ей нельзя верить, мама! Она столько раз меня предавала… Она просто не заслуживает доверия! Аня стояла рядом, не в силах сопротивляться, и слушала, как он превращает свою вину перед ней в её «виновность» перед ним. Это была логика безумца, который запер птицу в клетку и злится, что та мечтает о небе. — Слушай меня внимательно, — Эберхард резко повернулся к матери, и в его взгляде блеснул холодный расчет.  — Ты возьмешь мои деньги. После моего разжалования мне выплатили огромную сумму, всё там, в кабинете. Возьмешь всё до последнего пфеннига и наймешь лучшего врача. Пусть приходит сюда лично. Капельницы, уколы, лекарства — всё, что потребуется, Любая цена! Он на мгновение замолчал, и его пальцы на запястье Ани сжались еще сильнее. — Но выходить из дома ей нельзя. Никаких прогулок, никаких больниц. Если она переступит порог без моего ведома — я за себя не ручаюсь. Он рывком втолкнул Аню в комнату и повернул ключ в замке, отсекая её от Хелен и от остатков свободы. Аня стояла посреди запертой комнаты, слушая, как за дверью затихают яростные шаги Эберхарда. В груди нарастало странное, тягучее волнение, но, к собственному удивлению, она тревожилась не за свою судьбу. Ей было до боли, до физической ломоты в сердце жаль Хелен. Видеть, как единственный сын окончательно теряет человеческий облик, превращаясь в безумца, искалеченного войной и собственной гордыней — это была пытка, которую пожилая женщина не заслужила.К горлу подступил горький ком. Аня чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы — тяжелые, жгучие, — но она упрямо смахнула их ладонью. Она не позволит себе сломаться, пока внутри нее бьется еще одна жизнь.Дрожащими пальцами она достала из шкафа нежное домашнее платье, которое Хелен заботливо приготовила для неё. Ткань была мягкой, пахнущей лавандой и покоем — полная противоположность той грубой уличной одежде, что еще хранила запах тумана и страха. Переодевшись, Аня аккуратно сложила вещи, словно пряча вместе с ними и свои воспоминания о побеге.Как только она опустилась на край огромной кровати, силы окончательно покинули её. То ли сказался слишком ранний подъем и стресс, то ли по венам всё еще растекалось действие препаратов, введенных врачом в больнице, но реальность начала стремительно блекнуть.Аня рухнула в сон, как в глубокий, темный омут. Это был крепкий, тяжелый сон без сновидений — единственное место, где она больше не была пленницей, не чувствовала голода и не видела безумных глаз человека, который называл свою одержимость любовью. Аня открыла глаза, когда тени в комнате стали длинными и синими. В воздухе плыл аппетитный аромат запеченного мяса и трав — на столике у окна, накрытый серебряной крышкой, её ждал ужин. На мгновение ей показалось, что утренний кошмар был лишь плодом изнуренного воображения, но попытка встать отозвалась резким, чужеродным звоном. Металл был ледяным. Тяжелая кованая цепь, закрепленная у основания кровати, змеей тянулась к её ноге, заканчиваясь массивным кольцом на лодыжке. — О нет… — выдохнула Аня, судорожно качая головй. Она смотрела на свою ногу, отказываясь верить, что это происходит наяву. Грубый металл обхватывал бледную кожу, подчеркивая её беззащитность. В этот момент дверь тихо отворилась. На пороге стоял Эберхард. Он уже успел сменить мундир на домашний китель, и в его руках был поднос с чистой водой. Он смотрел на неё с той же болезненной нежностью, которая теперь казалась Ане извращенной формой безумия. — Ты посадил меня на цепь? — Голос Ани дрожал, она подняла на него глаза, в которых застыл немой ужас и бесконечное презрение.  — Как собаку, Эберхард? Ты решил, что теперь я окончательно твоя вещь? Она дернула ногой, и кандалы отозвались тяжелым, равнодушным лязгом. Эберхард не отвел взгляда. Он подошел ближе, ставя поднос на стол, и в его движениях не было и тени раскаяния — только холодная, фанатичная решимость человека, который готов на любое преступление, лишь бы не допустить потери. — Это для твоего же блага, Аня, — тихо произнес он, и в этом спокойном тоне слышалось нечто куда более пугающее, чем давешний крик.  — Ты слаба, тебе нужен покой и лечение. Я не могу позволить тебе снова сбежать и погубить себя и нашего ребенка. Раз ты не хочешь понимать слов, железо будет красноречивее. Он присел на край кровати, пытаясь коснуться её лица, но Аня отпрянула, насколько позволяла длина цепи, чувствуя, как внутри неё окончательно умирает даже та капля жалости, что возникла после слов Хелен.  — Ты опять всё портишь в наших отношениях, — коротко бросила Аня. В её интонации проскользнула горькая усмешка, от которой Эберхард невольно вздрогнул. Она произнесла слово «отношения» так, словно это было нечто оскверненное, давно превратившееся в прах под тяжестью этой цепи. Она медленно вытянула руку, указывая на дверь. Движение было величественным и полным достоинства, несмотря на звякнувшее у щиколотки железо. — Просто убирайся. Я не хочу тебя видеть.