Право на отказ

Аня возвращалась с улицы, кутаясь в тяжелое пальто и с трудом удерживая закоченевшими пальцами плотные бумажные пакеты. Внутри было все, что они с трудом достали для будущего малыша — мягкие фланелевые пеленки и теплые вещи. На улицах города лежали грязные сугробы, а в морозном воздухе разливалась глухая, зловещая тревога. Девушка почти не знала немецкого, но испуганные лица редких прохожих, прячущих носы в воротники, и мрачные очереди у газетных киосков говорили яснее слов. На Восточном фронте Германия терпела катастрофу. Короткие записки, которые тайно передавал Сема, лишь подтверждали это: зимнее наступление обернулось для немцев крахом. Скоро эта бесконечная война закончится. Скоро она сможет вернуться домой, на родную землю. Но от этой мысли сердце не радовалось, а сжималось от липкого страха. Как это воспримет Эберхард? Что он сделает, когда все рухнет? Попытается бежать через занесенную снегом Польшу? Убеждение в том, что на родине за все совершенные грехи его ждет только один приговор — расстрел, отчетливо стояло у Ани перед глазами. Она толкнула тяжелую дверь и вошла в комнату. Эберхард уже ждал ее. Его высокий силуэт застыл у окна, за которым медленно кружились серые сумерки. Метель тихо скреблась в обледеневшие стекла. Аня опустила пакеты на край стола, стараясь не шуметь, и сделала несколько неуверенных шагов. Клейст даже не шелохнулся. Его спина в шерстяном мундире казалась каменной. — Вы долго водили меня за нос, — его голос прозвучал на удивление твердо, безжизненно, и в холодном воздухе комнаты оставил едва заметное облачко пара. — Сговорились за моей спиной. С моей же собственной матерью... Сколько раз я спрашивал себя, Аня: есть ли у тебя вообще сердце? Он резко повернулся. Лицо Эберхарда было бледным, а пальцы судорожно, до белизны в костяшках, сжимали обрывок бумаги — ту самую записку. — После всего, что было, ты все еще собираешься к нему? — он шагнул навстречу, его глаза потемнели от ярости. — А как же ребенок под твоим сердцем? Очнись! Для своих ты останешься немецкой подстилкой. Весь Советский Союз будет тебя ненавидеть. Твой Семен первый презирать тебя станет, едва узнает правду! Даже собственный отец от тебя отвернется! — Чушь! — Аня отчаянно затрясла головой, отступая к двери. — Ты лжешь! Говоришь это только для того, чтобы я сломалась! Чтобы испугалась и даже не думала о родине, о жизни без тебя! Обезумев от бессильной злобы, Эберхард наотмашь полоснул руками по трюмо. С оглушительным звонким треском на паркет полетели флаконы, фарфоровые безделушки и зеркальце. Стекло брызнуло во все стороны, и по комнате мгновенно разнесся приторный, удушливый аромат разлитых духов. Аня вздрогнула от этого грохота и попятилась, инстинктивно пряча под ладонями свой большой, беззащитный живот. В этот момент дверь распахнулась. В комнату стремительно вошла Хелен. На ее плечах лежала темная шаль, а в вытянутой руке она держала казенный конверт. — Что здесь происходит, Эберхард? — ледяным, не терпящим возражений тоном оборвала сына женщина, переводя строгий взгляд с осколков на испуганную Аню. — Из госпиталя прислали срочный пакет. Яниса привезли с передовой, он тяжело ранен. Нужно немедленно ехать. Разузнать, что с ним. Хелен всегда пеклась о Янисе, помня о своей близости с его родителями, когда те еще были живы. Ее появление разрезало душную ярость в комнате, как нож. Эберхард тяжело дышал, глядя на мать. Он молча вырвал письмо из ее рук, бросил последний, полный невысказанной боли взгляд на Аню и стремительно покинул поместье, оставив за собой лишь холод.  Госпиталь встретил Эберхарда тяжелым, удушливым запахом карболки и застарелой крови. Миновав мрачные коридоры, где на каталках стонали раненые, он безошибочно отыскал нужную палату. Янис лежал на узкой койке у промерзшего окна. После операции он был бледным, почти прозрачным, с ног до головы замотанным в белоснежные бинты, но — живым. Врачи давали хорошие прогнозы. — Я чертовски испугался за тебя, друг, — тихо произнес Эберхард, устало опустившись на самый край застеленной кровати.  — Мать тоже места себе не находила от волнения. — Пронесло, — Янис слабо, натянуто улыбнулся одними губами. Каждое движение давалось ему с трудом.  — Все оказалось не так страшно, как намалевали штабные. Но дела на фронте, Эберхард… дела и правда дрянь. Мы катимся назад. Клейст мрачно кивнул, глядя на свои руки, но мысли его были далеко от передовой. На секунду в палате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь свистом зимнего ветра за обледеневшим стеклом. — Как Аня? — вдруг тихо спросил Янис. Этот вопрос дался ему нелегко. Янис спросил о ней не ради праздного любопытства. Он глубоко и безнадежно желал Аню, но ревностно хранил эту тайну в самом темном уголке своей души. Он прекрасно знал, как безумно, до одержимости, Эберхард привязан к этой девушке. Эберхард тяжело, со свистом вздохнул. Его измученное страданиями сердце тупо и крупно заныло в груди, требуя излить душу единственному человеку, которому он доверял. — Все по-старому, — Клейст уставился в серый пол.  — Снова этот вожак партизан. Представляешь? Она даже здесь, в Германии, умудрилась найти способ передавать ему весточки. Я теперь даже не знаю, когда злился сильнее: сейчас, когда вскрылся этот обман, или тогда, когда она сбежала к нему в леса… Надо было пристрелить его. Еще тогда, в поле, пустить пулю прямо в лоб и покончить с этим. Янис слушал друга, и под бинтами его собственная грудь сжималась от глухой, разрывающей боли. Он смотрел на Эберхарда и видел, как сильно тот страдает. Ему было невыносимо слышать о партизане, невыносимо видеть муки друга и еще тяжелее — понимать, что сама Аня так далеко и так несчастна. — Как же это невыносимо больно, Янис, — разочарованно и тихо, почти шепотом, добавил Эберхард, окончательно сломленный.  — Ни одно мое ранение не сравнится с тем, что я чувствую сейчас. Я так жалок… За все эти долгие годы я так и не смог заставить её искренне привязаться ко мне. Ни силой, ни заботой. Ничем. Янис отвел взгляд к заиндевевшему окну, боясь, что глаза выдадут его собственную, тщательно скрываемую рану. Янис смотрел на осунувшееся, полное глухого отчаяния лицо друга. Видеть эти муки было выше его сил. Каждое слово Эберхарда било по живому, и Янис понял, что больше не может — и не имеет права — молчать о том, что раскопал еще в Таганроге. — Сёма не любовник Ани, — глухо, но отчетливо произнес он, перебивая излияния Клейста. — Он её брат. У них одна мать, но разные отцы. Эберхард замер. Он медленно, словно не веря собственным ушам, поднял глаза на друга. Взгляд его сделался стеклянным. — Какого черта ты несешь? — хрипло, с трудом выдавил Клейст. Воздух в палате будто внезапно стал слишком густым. — И давно ты знаешь об этом? Почему говоришь только сейчас?! В голосе Эберхарда, пробивая оцепенение, начал закипать опасный, удушливый гнев. Янис физически ощутил, как воздух между ними наэлектризовался. Он мог бы солгать. Мог бы сказать, что папка с документами попалась ему на глаза только перед самым отъездом или что перевод архивных справок затянулся. Но среди этих белых госпитальных стен, глядя в глаза едва не сошедшему с ума другу, Янис решил быть честным до конца. — Нашел в архиве, там, в Таганроге, — спокойно ответил Янис, хотя сердце под бинтами забилось чаще. — Еще тогда всё узнал. Но я долго не мог понять, почему она так отчаянно это скрывает. — Не может быть… Этого просто не может быть! — Эберхард, словно ужаленный, резко вскочил с края кровати. Шок вытолкнул его на ноги. Он заметался по узкому пространству палаты, меряя шагами холодный линолеум, хватаясь руками за голову, будто пытаясь уложить в ней эту безумную правду. Все его подозрения, вся съедающая изнутри ревность, из-за которой он только что едва не задушил Аню словами, рушились на глазах. — Она лично это подтвердила, — тихо добавил Янис, провожая друга усталым взглядом.  — И убивалась она из-за него в поле так сильно только потому, что Сёма — всё, что осталось у неё от матери. Аня ведь её даже не помнила. Она и из Москвы-то в Таганрог переехала только ради этого — чтобы быть ближе к единственному брату. К своей семье. — Я столько времени... Господи, я столько времени изводил её своей ревностью, — Эберхард резко замер посреди палаты. Осекся на полуслове, словно в его сознании с оглушительным щелчком сомкнулись разрозненные детали. Янис внимательно посмотрел на него и тихо, но уверенно произнес: — Я думаю, у неё есть к тебе чувства. Настоящие. — О чем ты говоришь?! Какие, к чёрту, чувства?! — Эберхард горько, безумно усмехнулся, глядя на друга как на сумасшедшего.  — Да она ненавидит меня! Всем сердцем, всей душой, каждой клеткой своего тела! — Послушай меня, — Янис прервал его, выдерживая тяжелую паузу. Он понимал, что следующие слова могут навсегда разрушить их дружбу, но отступать было поздно.  — Когда она сбежала из концлагеря? Я нашел её в лесу. Твой дядя прислал мне телеграмму — он уже знал, что она беременна от тебя. Приказал немедленно найти девчонку доставить в ваше поместье. Эберхард нахмурился, вглядываясь в лицо друга. Воздух в госпитальной палате, казалось, превратился в лед. — Я нашел её, Эберхард. И предложил ей свободу. Сказал, что ослушаюсь приказа, увезу её обратно на родину, если она отдастся мне. Слова еще не успели затихнуть, как Клейст рванулся вперед. Короткий, яростный замах — и кулак Эберхарда с глухим хрустом врезался Янису в челюсть. Раненый парень откинулся на подушки, хватая ртом воздух. — Заслужил… понимаю, — хрипло выдохнул Янис, даже не пытаясь защищаться. Второй удар пришелся в губу, мгновенно рассекая кожу. Горячая кровь брызнула на белоснежные госпитальные бинты на груди. — Но она отказалась, — выплюнув кровь, тихо, но твердо продолжил Янис, глядя другу прямо в глаза.  — Она не кричала, не торговалась. Просто наотрез отказалась, понимая, что впереди её ждет возвращение в поместье. К тебе. Она выбрала эту клетку, хотя на кону стояла её свобода. Подумай сам... Тебе не кажется, что за этим выбором стоит нечто гораздо большее? Эберхард ничего не ответил. Он развернулся и стремительно покинул палату, унося в груди бурю, готовую снести всё на своем пути. Ему нужно было обратно в поместье. Срочно. Он обязан был услышать это от неё самой — понять, почему она приняла такое решение, и способна ли она вообще честно ответить на этот вопрос. Дорога назад казалась бесконечной, а занесенные снегом деревья мелькали за окном автомобиля белой пеленой. Когда он ворвался в комнату, там уже было прибрано. Горничная как раз выносила корзину с осколками разбитого трюмо. Удушливый шлейф духов исчез, теперь в воздухе слабо пахло горьковатой аптечной ромашкой. Аня сидела на краю постели, согревая пальцы о чашку с чаем. Едва увидев Эберхарда, она испуганно соскочила на ноги. В ее медовых глазах застыл застарелый страх перед его новой вспышкой ярости, ладони инстинктивно легли на живот. Но Клейст не кричал. Ввалившись в тепло из зимней стужи, он подошел к ней почти вплотную. Его дыхание все еще было неровным, а взгляд — лихорадочным. — Почему, Аня? — его голос прозвучал тихо, почти умоляюще. Он жадно вглядывался в ее лицо.  — Я же так противен тебе. Ты ведь ненавидишь меня, верно? Так почему... почему ты не легла с ним ради свободы? — Да, я ненавижу тебя! За всё ненавижу! — выдохнула Аня. Ее голос задрожал, а на глазах выступили горькие слезы отчаяния. Она отчаянно цеплялась за эти слова, как за последнюю броню. Эберхард не отстранился. Напротив, он медленно, с непривычной, пугающей нежностью протянул руку и аккуратно заправил выбивающуюся прядь волос ей за ухо. Его пальцы все еще хранили уличный холод. — Нет, — тихо, но с абсолютной, сокрушительной уверенностью произнес он, глядя ей прямо в душу.  — Ты просто боишься признать, что влюблена в меня. Думаешь, что если произнесешь это вслух, то предашь свою родину?