Право на отказ

Эберхард вышел из комнаты по ее приказу. Ей необходимо было остаться в одиночестве, чтобы смириться с неизбежным и унять бушевавший внутри пожар. Оставшись одна, Аня в отчаянии принялась терзать сковывавшую ее цепь. Пальцы крупно дрожали, а холодная сталь звенела, глухая к чужой боли — хрупкой девушке ни за что было не совладать с этой тяжелой, мертвой хваткой. Обида и бессилие жгли изнутри. Из медовых глаз хлынули слезы, сорвавшиеся в безудержный, надрывный плач. Обессилев, она сползла с кровати на холодный пол. Поджав колени к груди и пряча в них лицо, Аня судорожно искала ответы. За что ей эти пытки? Почему этот немец творит подобное насилие, кощунственно именуя его любовью? Прежняя ненависть вспыхнула с новой, опустошающей силой, реанимируя, казалось, давно забытое, но теперь вновь обжегшее грудь презрение. Сажая ее на цепь, словно бесправное животное, он окончательно выжег между ними все мосты. Ему никогда не получить ее сердце. — А может, это просто конец? — Аня задала вопрос в пустоту комнаты, ставшей ее тюрьмой, и поднялась с пола. Подойдя к окну, она дотянулась до края плотной шторы и с треском сорвала ее с гардины. Закинув тяжелый лоскут ткани на крюк люстры, девушка придвинула единственный деревянный табурет и, превозмогая дрожь в коленях, взобралась на него. Связав тугой, надежный узел, она замерла и в последний раз взглянула на свое тусклое отражение в зеркале платяного шкафа. От прежней роскошной женщины, блестящего ученого, не осталось и следа. Он сломал ее, растоптал. Прежней Анне, любившей этот мир и наслаждавшейся каждым мгновением жизни, пришел беспощадный конец. Единственное, что еще могло ее остановить, — это невинный ребенок, которого она носила под сердцем. Но для нее он был лишь выродком фашиста, продолжением ее мучителя. Закрыв глаза, Аня накинула плотную петлю на шею. Сделав последний, судорожный вдох, она мысленно попрощалась с этим миром, навсегда отпуская прошлое. Девушка сделала роковой шаг вперед, и табурет с оглушительным грохотом упал на пол.  Чувствуя, как последние капли кислорода покидают легкие, а удушье заволакивает разум темной пеленой, Аня не испытывала ни малейшего сожаления. Ей не хотелось поступить иначе — это был ее осознанный, выстраданный выбор. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла Хелен. Ужас, скрытый в истошном крике женщины, болезненным эхом ударил по притупившемуся слуху задыхающейся девушки. На этот крик в коридоре тут же отозвались тяжелые шаги — в комнату влетел Эберхард. Действуя в безумной панике, они с матерью вдвоем подхватили обмякшее тело и сняли Аню с петли. Но спасать было уже некого: сознание окончательно покинуло девушку, унося ее во тьму, которую она так искренне приняла за долгожданную, желанную смерть.  Аня пришла в себя в больничной палате. Чужая, резкая немецкая речь противно резала слух, возвращая в жестокую реальность. — Где я?.. Что происходит? — хрипло прошептала она, ведь секунду назад была абсолютно уверена, что умерла. Над ней склонился врач в белоснежном халате, а рядом молча суетилась медсестра, поправляя иглу капельницы. Аня попыталась пошевелиться, но резкая, жгучая боль в израненной шее мгновенно сковала все тело. В этот момент в палату тихо вошла Хелен. На женщине не было лица: бледная кожа, плотно сжатые губы и покрасневшие от бессонницы глаза. Ее дрожащие руки тут же потянулись к лицу девушки, словно проверяя, жива ли та на самом деле. — Боже, как я рада, что ты пришла в себя, Аня… — Хелен едва сдерживала подступающие слезы, голос ее дрожал. — Я уже совсем отчаялась. Ты лежала такая бледная, совсем как мертвая… — Зачем?.. Зачем вы меня спасли? — из сухих, потрескавшихся губ Ани вырвался едва слышный, полный глубокого отчаяния шепот. Осознание того, что петля оборвалась или ее успели вытащить, мертвым грузом придавило к больничной койке. На глаза вновь навернулись горькие, жгучие слезы. Она искренне, всем сердцем надеялась, что этот кошмар подошел к концу. Ей хотелось уйти, раствориться в темноте, где не было боли, унижения и железных цепей. Но ее насильно вернули обратно в ад, заставив дышать. Хрупкая надежда на долгожданное освобождение рухнула, оставив после себя лишь опустошающую, серую тоску и горькое разочарование от того, что она все еще жива. Вдруг Аня замерла, пораженная внезапной, пугающей мыслью. Она медленно, преодолевая сопротивление капельниц, опустила руку на свой живот. Пальцы судорожно впились в больничную простыню. Она перевела полный страха и глухой неприязни взгляд на Хелен. — А он?.. Он тоже… выжил? — тихий вопрос прозвучал хрупко, но в нем отчетливо читался скрытый ужас. В глубине души Аня отчаянно надеялась, что хотя бы эта последняя, ненавистная связь с ее мучителем разорвана навсегда. Ей не хотелось носить в себе плод насилия, выродка человека, который лишил ее свободы и превратил в рабыню. Она судорожно вздохнула, чувствуя, как от одного упоминания о хозяине дома к горлу подступает тошнота. Прежде чем Хелен успела открыть рот, чтобы ответить, Аня резко отвернулась к стене. Голос ее окреп, наливаясь ледяной, непреклонной яростью: — Передай ему… передай своему сыну, что я ненавижу его. Я не хочу его видеть. Ни в коем случае! Если он переступит порог этой палаты, я найду способ закончить начатое. Пусть даже не приближается ко мне. — Аня, если бы я только могла, я бы его и на пушечный выстрел к тебе не подпустила! — Хелен не выдержала и горько, безутешно зарыдала, закрыв лицо руками. Немного успокоившись, она сделала глубокий, судорожный вдох, вытерла платком мокрые от слез щеки и продолжила тише, заглядывая девушке в глаза: — Малыш выжил. Была страшная угроза выкидыша, врачи едва его спасли… Я не знаю наверняка, но мне кажется, что там мальчик. Он отчаянно цепляется за жизнь. Настоящий борец. Аня вздрогнула от этих слов, но Хелен уже поспешно достала из кармана своего строгого платья сложенный вчетверо помятый листок. — Может быть, это даст тебе силы и надежду, — женщина протянула письмо дрожащей руке девушки.  — Как только тебя привезли сюда, я в первый же день втайне написала твоему отцу. Генералу Демидову. Но письмо дошло только до партизан, и ответ пришел от Семена. Лицо Ани мгновенно переменилось, став предельно серьезным. Взгляд медовых глаз сфокусировался на клочке бумаги. — Но как?.. Как это возможно? — не веря своим ушам, девушка слабо помотала головой, боясь, что это лишь очередной галлюцинаторный бред от удушья. — Аня, пойми: далеко не все люди в Германии — фашисты, — Хелен наклонилась ближе, переходя на едва различимый шепот.  — Здесь много тех, кто тайно поддерживает Советский Союз и презирает этот режим. У нас есть свои скрытые каналы, надежные люди и подпольные пути, по которым можно переправлять почту. Пусть до линии фронта нам не добраться, но передать весточку в партизанские отряды мы способны. — Он знает, где ты находишься. Как только появится первая возможность, он заберет тебя отсюда, — Хелен сделала небольшую паузу, вглядываясь в измученное лицо девушки.  — И я со своей стороны сделаю абсолютно все, чтобы помочь тебе и моему внуку сбежать. Женщина крепко сжала холодные пальцы Ани, умоляюще заглядывая ей в глаза. — Только умоляю тебя, живи. Не пытайся снова убить себя.  — Эберхард вас не простит. Вы предаете свою страну и собственного сына ради меня, — тихо произнесла Аня. Она все еще сомневалась, не понимая до конца, насколько искренна с ней Хелен и не скрывается ли за этим жестокий обман. Но стоило девушке дрожащими пальцами развернуть записку и увидеть до боли знакомый, размашистый почерк, как все сомнения рассеялись. Это был он. Ее Сема. Сердце пропустило удар: ей вовсе не снился этот спасительный проблеск надежды. — Это не мой сын, — глухо отозвалась Хелен, и в ее голосе прозвучала жуткая, леденящая душу убежденность.  — Это бес, который вселился в него. Война сделала из Эберхарда безжалостного зверя. Я не предаю свою родину, Аня, я спасаю остатки собственной души. Стоило ей дочитать последние строки, как тяжелая дверь палаты с тихим стуком отворилась и на пороге показался Эберхард. Аня вздрогнула и в последнее мгновение успела сунуть заветный клочок бумаги под больничное одеяло. Она никогда прежде не видела его в таком состоянии. Лицо мужчины было буквально обезображено гримасой глубокой, невыносимой боли, а привычная холодная голубизна глаз полностью скрылась за налившейся краснотой лопнувших капилляров. Он выглядел словно человек, заживо сгорающий в собственном аду. — Мама, оставь нас, — глухим, сорванным голосом попросил немец, даже не взглянув на Хелен. После того как Хелен вышла, Эберхард подошел ближе, но все же остановился на безопасном расстоянии, словно боялся одним своим присутствием причинить ей физическую боль. — Как ты могла?.. Ты же беременна! — его голос сорвался, превращаясь в прерывистый, дрожащий шепот. — Ты хотела отомстить мне за все, что я сделал? Аня, когда я снимал тебя с этой проклятой петли, я… я не был уверен, что ты еще дышишь. Аня молчала. Ее стеклянные, леденящие глаза смотрели прямо на него, не выражая абсолютно ничего. Ни один мускул на изможденном лице девушки не дрогнул, а во взгляде читалось лишь глухое, мертвенное безразличие к его страданиям. Прошло несколько долгих, удушающих минут тишины, прежде чем Аня решилась заговорить. — Мне нужно встать и отправиться с тобой в дом? Обратно на цепь? — ее голос прозвучал тихо, но хлестко, словно удар плетью.  — Или ты принесешь ее прямо сюда и пристегнешь меня к больничной койке? Слова девушки резали больнее любого ножа. Но Эберхард понимал: все это — лишь горькие плоды его собственных чудовищных поступков. По бледной щеке сползла одинокая слеза. Он тут же упрямо стер ее со своего лица, рвано развернулся и подошел к окну, спиной к Ане, не в силах больше выносить этот леденящий взгляд. — Мой страх, что ты снова от меня сбежишь, был настолько велик, что я поступил как последняя тварь… как настоящая гнида, — его голос глухо вибрировал от сдерживаемых рыданий. Он отчетливо помнил ту ее фразу, брошенную когда-то в лицо с безграничным презрением. Тогда она назвала его именно так: «нацистская гнида». И теперь это клеймо жгло его изнутри сильнее любого раскаленного железа. — Я сделаю что угодно, лишь бы это больше никогда не повторилось, — его сердце сжималось от бешеного, болезненного стука, а в голове намертво застыла кошмарная картина: Аня, безвольно висящая в петле из шторы без единого признака жизни. Эберхард судорожно сглотнул, вглядываясь в больничное окно, но видя там лишь собственное осунувшееся лицо. — Я пальцем больше к тебе не притронусь без твоего согласия. И цепи… цепи больше никакой нет, я клянусь тебе. Только пообещай мне, умоляю, пообещай, что ты никогда больше не навредишь себе. Аня громко, раскатисто засмеялась, но в этом звуке не было ни капли веселья. Это был пугающий, безумный смех триумфа и морального превосходства над сломленным врагом. — Я тебе не верю! — отрезала она, резко оборвав смех. — Все, что ты сейчас говоришь, — это просто пыль, пустой воздух. Твои слова ничего не стоят, Эберхард. И обещать я тебе ничего не буду. Девушка брезгливо отвернулась от него, уставившись в стену, и ледяным тоном добавила: — Убирайся. И пригласи обратно свою маму — мне с ней спокойно. Я вообще не понимаю, как у такой золотой, чуткой женщины могло появиться на свет подобное чудовище. Она сознательно пыталась его добить, растоптать остатки его гордости. — Всё, что ты действительно можешь для меня сделать, — это пустить себе пулю в лоб, — выплюнула Аня с ледяной жестокостью.  — Если бы ты только знал, как сильно я жалею, что не убила тебя тогда в лесу! Она бросила эти слова напоследок, с холодным удовлетворением наблюдая, как они окончательно уничтожают в Эберхарде образ грозного, непоколебимого нациста. Перед ней больше не было хозяина или палача — осталась лишь пустая, сломленная оболочка. Прошло несколько месяцев. Аню так и не выписывали домой: ее состояние оставалось крайне тяжелым, а ситуация осложнялась изнурительной, протекающей с осложнениями беременностью.  За все это время девушка ни разу не попыталась сбежать. Она беспрекословно соблюдала все требования врачей, поминутно принимала назначенные таблетки и часто гуляла в больничном саду. На дворе уже стояла суровая зима, но Аня, кутаясь в теплую одежду, все равно упорно выходила на улицу. Она словно панически боялась вновь оказаться взаперти, в четырех стенах, лишенная права даже на глоток свежего воздуха. Эберхард приходил к ней каждый день. Он часами молча стоял в стороне, наблюдая за тем, как она спит, ест или гуляет по заснеженным дорожкам. Мужчина изо всех сил старался больше не встречаться с ней глазами — он просто не мог выдержать этот взгляд. Тяжелый, леденящий, до самого основания пропитанный глухой, непреклонной ненавистью Живот уже заметно округлился, Аня наконец-то начала поправляться: изнуренная худоба ушла, и даже лицо стало немного круглее. В один из зимних дней, вернувшись с прогулки, она замерла. На прикроватном столике в палате стоял свежий, яркий букет. Аня удивленно перевела взгляд на стоявшего у двери Эберхарда. — Откуда они в такое время года?.. И здесь? — в ее голосе прозвучало искреннее замешательство.  — Это же простые полевые цветы. Где ты их взял? Она подошла ближе и осторожно вдохнула их тонкий, едва уловимый аромат. Сердце болезненно сжалось: именно этот горьковатый запах трав ассоциировался у нее с домом, с далекой, потерянной Родиной. — Я помнил, как сильно ты их любишь, — негромко ответил мужчина. Он сделал несколько шагов вперед и, осмелившись, протянул руку. Его пальцы трепетно и аккуратно убрали выбившуюся непослушную прядь ей за ухо. — Нашел человека, который круглый год выращивает их здесь, в пригородных теплицах. Эберхард заглянул в ее медовые глаза, пытаясь уловить хоть каплю прежнего тепла. — Как ты себя чувствуешь? — тихо, с затаенной надеждой спросил он. — Намного лучше… когда тебя нет рядом, — безжалостно отчеканила Аня, даже не шелохнувшись — Мне очень жаль, но сегодня тебя выписывают, так что тебе придется видеть меня гораздо чаще, — глухо ответил Эберхард. Он достал небольшую дорожную сумку и принялся аккуратно складывать туда вещи Ани, которыми все эти месяцы ее щедро одаривала заботливая Хелен. Мужчина старался занять руки работой, чтобы скрыть неловкость. — Надо же, сколько у тебя тут нарядов на любой сезон и размер… Моя мама и вправду любит тебя сильнее, чем собственного сына, — негромко заметил он, застегивая молнию после того, как спрятал внутрь последнюю теплую кофту. Аня ничего не ответила. Она молча переоделась в свои вещи, брезгливо оставив казенную больничную пижаму на заправленной кровати. Каждое ее движение было пропитано подчеркнутым игнорированием его присутствия. — На улице отличная зимняя погода. Хочешь, пройдемся до дома пешком? Я покажу тебе город, — с робкой надеждой предложил Эберхард, перекидывая ремень сумки через плечо. — С тобой — нет, — отрезала Аня, застегивая пуговицы пальто.  — А вот с твоей мамой прогулялась бы с огромным удовольствием. — Это же замечательно! Тогда мы быстро доедем на машине до дома, ты хорошенько пообедаешь. Мама еще с самого утра хлопочет: печет пироги, варит твой любимый суп и очень ждет тебя. А потом вы вдвоем отправитесь на прогулку. Я дам вам денег, купите что-нибудь необходимое для ребенка. Эберхард говорил это мягко, с искренней, робкой улыбкой. Аня замерла, внутренне готовая к очередной порции ехидных фраз, приказов или к принудительной прогулке под его конвоем. Но он ответил так, как она просто не могла себе вообразить. Неужели он действительно услышал ее желание? Неужели ее страшная, отчаянная попытка суицида заставила этого жестокого, эгоистичного человека наконец-то услышать кого-то, кроме самого себя? Она всматривалась в его лицо, пытаясь отыскать подвох, но видела лишь покорность. По дороге домой в машине стояло гнетущее, тяжелое молчание. Аня безучастно смотрела в заиндевевшее окно, но в ее голове нескончаемым вихрем кружились тревожные мысли. Неужели все это — лишь тонкий, расчетливый ход, чтобы усыпить ее бдительность и заставить расслабиться? Или он действительно, всем сердцем хочет, чтобы она чувствовала себя хорошо? Она всматривалась в его профиль и ловила себя на мысли, что совершенно не узнает в этом покорном мужчине прежнего Эберхарда. Куда исчез тот безжалостный, деспотичный хозяин, который сажал ее на цепь? Эта внезапная перемена пугала ее даже сильнее, чем его былая жестокость, ведь от раскаявшегося врага она не знала, чего ожидать.