Отсутствие звезд (An Absence of Stars)

Inbox: 1 непрочитанное сообщение From: moonchild.pepper@tadfieldpress.com To: blzebub@mymail.com Subject: Хочу предупредить Привет, Б. Предупреждаю: назойливая мошкара опять взялась за старое. Правда, в этот раз они скорее напоминают большого жирного шмеля. Она прислала мне конверт с (ты не поверишь) отрывками из книг (разных!) твоего клиента, которые, предположительно, должны подчеркнуть их сходство и доказать, что они написаны одним человеком. Затем она позвонила на мой личной номер, чтобы спросить, согласна ли я с ней, потому что мнение редактора могло бы придать веса её аргументации. Я ответила, что она ошиблась номером, и повесила трубку. Будь начеку. П. P.S. Она также сказала, что у нее есть какие-то фотографии. Это правда? P.P.S. Как продвигается работа над новым романом? Напоминаю, очередной дедлайн пятнадцатого числа. Я не могу редактировать книгу, которой у меня нет :) У вас (1) новое голосовое сообщение Привет, эмм… Это… из библиотеки. Ужасно глупо… ты прекрасно знаешь, кто я. В общем, сегодня я заходила в книжный магазин, и там по-прежнему… небезопасно. Что бы ты ни предприняли, — оно не сработало. Я ошибаюсь, или ты натравили на них мафию? Ладно, неважно. Кажется, у меня есть кое-что на эту Кармин, но если это то, что я думаю, я должна буду еще раз все тщательно перепроверить. Пожалуйста, перезвони мне. Ну, вроде бы, все. Чат с г (17) привет, Б!!! во-первых не злись много всего происходит не все из этого плохо! мы обязательно решим эту проблему но требование о прекращении противоправных действий было оспорено нет повода для беспокойства :) все под контролем! :) :) :) я назначил встречу на послезавтра в головном офисе чтобы все обсудить да надеюсь, тебе лучше скажи если тебе что-нибудь нужно и когда тебя забрать или прислать кого-нибудь как тебе удобней From: blzebub@mymail.com To: moonchild.pepper@tadfieldpress.com Subject: Re: Хочу предупредить Принято Б ps нет pps когда все будет готово ты узнаешь об этом первой Журнал звонков: букгерл [звонок букгерл] [звонок завершен (00.56.24)] Чат с г печатает… печатает… печатает… вечером буду дома есть что обсудить приведу кое-кого на встречу она тебе понравится

____________________

В последний момент Фелл вспоминает, что нужно закрыть глаза. Он будто околдован: он не знает, что делать с большим пальцем Кроули, который сейчас на его губах, с той осторожной нежностью, что за этим скрывается, с теплым дыханием, которое приходит ему на смену, когда Кроули сокращает расстояние. Его разум, который часто служит ему убежищем — иногда лабиринтом, а нередко и тем и другим одновременно, — его разум не предлагает ему никакой помощи в том, как со всем этим справиться. Его сознание словно пожимает плечами: Выкручивайся, как знаешь. В конце концов, ты сам этого хотел. Он хотел. Когда их губы наконец встречаются, Фелл изо всех сил старается сохранить самообладание или что там от него еще осталось и не обвить руками шею Кроули. Этот поцелуй… он… в обычном языке нет слов, чтобы его описать. Поэтому мозг, — не желая слишком долго оставаться без дела, — начинает создавать свои собственные. Прикосновение-перышка. Мягкий-свет. Но самое главное — это поцелуй. Он целует Энтони Кроули.  Он делает вдох и прижимается чуть сильнее. Кроули в ответ тихо выдыхает, и Фелл чувствует его дыхание у себя на губах. Он слегка приоткрывает рот, и Кроули делает то же самое с очаровательным стоном. Это непостижимо, то, как его к нему тянет. Это невозможно понять. Фелл проводит по щеке Кроули кончиками пальцев, чувствуя легкую щетину, холодную и немного липкую от соленого ветра кожу, которая только сейчас начинает потихоньку согреваться. Фелл берет его лицо в ладони, чтобы это случилось быстрей, и, к тому же, так он может развернуть его голову поудобней. Если раньше он думал, что находится в неизведанных водах, то теперь он потерялся в море. Он дрейфует в штиле, не зная, в какой стороне север. Вода, вода, одна вода… Нет, он не потерялся. По крайней мере, он не один. Вошли мы первыми в простор тех молчаливых вод. Губы Кроули на вкус как соль. На его языке, нежно сплетающемся с языком Фелла, тот различает оттенок виски и чего-то дымного, со сладким послевкусием. Метафора в чистом виде. Это последняя связная мысль Фелла на какое-то время и к тому же не особенно остроумная. Он смутно осознает, что пальцы Кроули зарылись в волосы у него на затылке — куда он дел свои солнцезащитные очки? — и творят там что-то такое, от чего у него по спине бегут мурашки. Его собственные ладони легли Кроули на плечи, затем скользнули по груди и устроились на бедрах, забравшись под подол серого кардигана и сминая рубашку. Он никогда не думал, что осмелится коснуться Кроули там, тем более так, но его руки, кажется, живут своей собственной, отдельной жизнью. Слово «невыносимо» снова всплывает в его сознании, но сейчас оно не заставит его отступить. Фелл отстраняется всего на долю дюйма и бормочет: — В твою комнату, Кроули. Сейчас же. Кроули резко выдыхает, и его пальцы непроизвольно дергаются у Фелла в волосах. — Блядь. — Взгляд мечется по стойке с ключами. — Какой из них мой? — Не знаю. Бери любой. Кроули с поразительной быстротой хватает в одну руку ключ, а другой почти тащит Фелла — который хоть и шоке, но, как может, активно принимает в этом участие, — к по-прежнему-непонятно-чьей-комнате, и отпирает замок.  Едва они переступают порог, он хватает Фелла за лацканы и прижимает к закрывшейся за ними двери. Мгновение — и губы Кроули снова на его губах. И хотя Фелл не оказывает ни малейшего сопротивления, он все равно не может сдержать удивленного вздоха. Кроули замирает и немного отстраняется. — Это не слишком? Скажи, если я… Но он успевает отдалиться лишь слегка, потому что Фелл снова обхватывает его лицо ладонями и соединяет их губы. — Не останавливайся. Он даже не взглянул на комнату. Прямо сейчас она могла быть охвачена огнем или затоплена водой — это не имело бы никакого значения. Кроули его целует. Они целуются. И все-таки они по-прежнему недостаточно близко друг к другу. Он пытается понять, что с этим сделать, как вдруг его озаряет: Кроули намеренно на него не давит, не вторгаясь в его пространство. Это очень мило и внимательно, — но так не пойдет. Прежде чем решимость его покинет — а это более чем возможно, — Фелл позволяет себе сделать то, что хочет, а конкретно в этот момент — это схватиться спереди за кардиган Кроули (хотя вообще-то это его кардиган. Его кардиган, который сейчас на Кроули, и это тоже совершенно не помогает ясно мыслить) и прижать его к двери, поменявшись с ним местами. В полумраке комнаты он видит, как глаза Кроули широко распахиваются. Когда Фелл снова его целует (он не в силах взглянуть ему в лицо — в это прекрасное, родное лицо, — не сейчас, он не хочет, чтобы тот увидел его таким, растерянным, жаждущим, требующим), когда он прижимает его к двери, отбрасывая все мысли и о личном пространстве, и о границах, он полностью расслабляется в его руках, становясь податливым, как тряпичная кукла. Отрываясь от его губ, он сгребает в кулак его волосы (как давно он мечтал это сделать. любовался, как ими играл ветер, как они горели на солнце, словно лесной пожар) и мягко притягивает его голову к своей шее. Дорожки поцелуев, которые жадные губы Кроули оставляют под ухом и над ключицей, его горячее дыхание на чувствительной коже, каждый вдох и выдох — все это гулко резонирует внутри Фелла, и звук, который он издает, кажется, вызывает такую же реакцию у Кроули, судя по тому, как его руки словно не могут решить, где им остановиться, блуждая по спине, оттягивая волосы, чтобы запрокинуть ему голову, жадно хватая и прижимая к себе, сокращая между ними последнее расстояние. Когда губы Кроули спускаются к ключице, а пальцы пытаются развязать галстук-бабочку, Фелл отступает на шаг и расправляется с ней сам, а затем снимает пальто. Кроули тоже тянет с плеч кардиган, и хотя Феллу нравилось видеть его в чем-то своем, (данность, с которой он пока не готов разбираться), определенно есть что-то в том, чтобы видеть, как мужчина, от которого ты без ума, начинает раздеваться перед тобой. Никого из них не волнует, где в конечном итоге окажутся пальто и кардиган. Кроули улыбается, замечая, что руки Фелла дрожат. — Я не нервничаю, — с каменным лицом шепотом произносит Фелл, и у Кроули вырывается нервный смешок. — Если бы не дверь, я бы уже был на полу, — шепчет он в ответ. В тот же момент, когда Фелл вновь приближается, руки Кроули оказываются у него на воротнике. Он тянет за него, но пальцы зависают над верхней пуговицей. «Можно?» — не спрашивает он. Ему и не нужно этого делать, потому что Фелл прекрасно понимает его без слов и накрывает его руки своими. Не для того, чтобы остановить, а чтобы дать разрешение. Рот Кроули снова на его шее, на этот раз с покусыванием и нежным посасыванием. Фелл проводит по волосам у него на затылке — таким длинным, таким невероятно мягким, — притягивая его ближе. У него кружится голова, отчасти из-за алкоголя, но в основном потому, что их тела, на которых теперь гораздо меньше одежды, сейчас плотно прижаты друг к другу, а язык Кроули проделывает с его шеей невообразимые вещи. Они так близко, что он не уверен, чьи руки хватают чьи, не может точно сказать, кто из них дрожит, когда другой стонет. Единственное, что он знает, — он хочет, он хочет, он хочет. Что-то произошло, и это одновременно и пугающе, и восхитительно. Он чувствует, как возбуждение Кроули зеркально отражает его собственное, особенно когда тот опускает руку ему на поясницу, прижимая его еще крепче. Фелл понимает, что он тоже это заметил. Это абсолютно ясно, это откровенное признание, неоспоримая истина. По какой-то загадочной причине — за которую, он тем не менее, безумно благодарен — его это не смущает, по крайней мере, пока. (Как он будет жить, когда это закончится? Когда этого больше не будет? Почему он больше не может думать о будущем?) Он берет его правую руку — левая в этот момент пытается расстегнуть очередную пуговицу ему на рубашке — и кладет ее спереди себе на брюки. Все замирает. Фелл не смотрит на Кроули, он не может так рисковать. Он прячет лицо в изгиб его шеи, комкая в кулаке его рубашку. Потому что откровенно предлагать себя каким-то образом легче, чем взглянуть ему в глаза. Проходят века. Зарождаются и рушатся империи, цивилизации достигают вершин своего расцвета и развязывают войны друг против друга. А затем Кроули ведет ладонью вверх и Фелл не может сдержаться и начинает тереться о нее. Шипение, вырывающееся из губ Кроули, разжигает внутри Фелла пламя. Внезапно всего этого становится недостаточно, ничего и никогда уже не будет достаточно. Он забывает свои страхи, сомнения, свое имя. Он прижимается влажным поцелуем к шее Кроули, пытаясь не забыть хотя бы как дышать. Рука Кроули теплая и знает, что делать. Проходит пара секунд, и он тянет за ремень Фелла с немым вопросом. Фелл быстро кивает, все так же уткнувшись ему в шею. Кроули правильно истолковывает это полное отсутствие колебаний и расстегивает пряжку, а затем и пуговицы у него на брюках, неизбежно задевая его эрекцию и посылая искры по всему телу. А затем его ладонь снова на нем, ее отделяет только тонкий слой влажного хлопка. Угол неудобный, но Кроули использует его по максимуму (понятно, это не первое его родео. И у Фелла тоже, справедливости ради, но о некоторых вещах лучше не вспоминать. И к тому же это было очень давно. И не так. Никогда не так.) Другой рукой Кроули гладит его волосы, затем скользит вниз, жадно стискивает задницу и еще сильнее притягивает его к себе. Закрыв глаза, Фелл цепляется за его рубашку, запоздало сожалея о своей оплошности, когда забыл ее с него снять. Он пытается найти что-то, за что можно было бы ухватиться, но нет ничего настолько мощного, что могло бы задержать его в этом свободном падении, когда единственный, кого он может просить о помощи, это и есть тот, ради кого он падает. Но, очевидно, его неловкость может возбуждать, потому что Кроули стонет ему в ухо и удваивает усилия. — Потрогай меня, пожалуйста, — слышит Фелл свой голос. Внезапная тишина, а затем вздох. — О черт. Конечно, ангел. Все, что захочешь. Фелл помогает ему стянуть с себя трусы. Он никогда еще не чувствовал себя таким развратным, как какой-нибудь герой книг Мадам Ашторет. Утоляющий страсть на свидании с любовником, в далеких краях, при странных обстоятельствах, крадущий жаркие моменты у стен и дверей. Это не то, что он мог предвидеть, читая ее книги, хотя, должно быть, в самых темных уголках души подсознательно надеялся на это. Иначе он не был бы сейчас здесь, со спущенными штанами и с рукой Кроули, обхватившей его член. С этими пальцами… Он подавляет стон, прижимаясь губами к плечу Кроули, слюнявит ткань его рубашки открытым ртом, его сердце вот-вот разорвется, или разобьется, или получит какой-либо другой непоправимый ущерб. Движения Кроули становятся томными и намерено медленными. Он откинулся на дверь и даже немного сполз по ней спиной, и эта картина — наряду с тем, что творит его большой палец, — едва не отправляет Фелла за грань. — Пожалуйста, не сдерживайся ради меня, — хрипит он. Легкий смешок щекочет ему ухо. — Это ты так пытаешься мне сказать, что хочешь кончить? Фелл глубоко вдыхает, его мозг абсолютно неспособен сформулировать связную фразу. — Ммм… — Он кивает для верности. — Отлично. — Мягкость в голосе Кроули компенсируется твердостью его хватки. Фелл обнимает его обеими руками за шею, боясь, что колени подкосятся. Или его унесет в небеса. Одно из двух. Неужели так и должно быть всегда? — думает он. Его мысли вскользь касаются вещей, о которых лучше забыть, а затем — его одиноких спорадических экспериментов, он вспоминает чувство легкого отвращения к себе, сожаление, которые всегда за этим следовали. Что изменилось? Ответ, конечно же, в этом мужчине, которому он полностью доверился, который сейчас шепчет ему всякие нежности, в то время как с губ Фелла невольно срываются короткие рваные вздохи. Уже ближе к концу он не может сдержаться и вбивается в руку Кроули. Потом ему будет за это смертельно стыдно, но сейчас это единственное, что имеет значение. Когда он кончает, дрожа и задыхаясь, Кроули притягивает его за шею и целует в висок: — Я держу тебя, милый. Я с тобой. Руки Фелла по-прежнему вокруг шеи Кроули, и он не знает, сможет ли вообще когда-то ее отпустить. К счастью для него, Кроули, кажется, не возражает, продолжая поглаживать его с необычайной нежностью еще несколько секунд. Затем убирает руку, как ни в чем ни бывало вытирает ее о рубашку и снова его обнимает. К этому моменту он, должно быть, уже заметил беззвучные слезы Фелла, потому что они пропитали ткань на его плече. Он ничего не спрашивает, но его пальцы продолжают гладить Фелла по волосам, нежно и осторожно, словно боясь вспугнуть. — Все хорошо, все хорошо. Ох уж эти букинисты… — бормочет он, — такие сентиментальные. Хрупкое молчание, которое Феллу до сих пор каким-то образом удавалось сохранять, нарушается удивленным смехом. Он шмыгает носом, его раскрыли, он полностью разоблачен. Кроули снова целует его в висок. — Ангел, сможешь дойти до кровати? Я присоединюсь к тебе через минуту. Фелл кивает и неохотно выпускает его из рук. — Хорошо. Через минуту. Оставшись без Кроули, Фелл внезапно чувствует холод и головокружение, словно лишился опоры, которая поддерживала его все это время. Дрожащим руками он кое-как поправляет одежду, и, шатаясь, наощупь бредет к кровати. Это даже по-своему приятно, но он знает, что позже ему предстоит со многим внутри себя разобраться, и мысли об этом заставляют его содрогнуться. Лежа на покрывале с закрытыми глазами, он слышит, как Кроули возится в (судя по всему) ванной, а затем, спотыкаясь, ходит по комнате, по-прежнему не включая свет. И только когда раздается звук удара, словно от столкновения, а за ним приглушенный вскрик, он их открывает. — Что ты там делаешь? — шепчет он. Кроули отвечает не сразу: — … навожу порядок? Без очков и в почти полной темноте тот, должно быть, ни черта не видит. Снова закрывая глаза, Фелл вздыхает: — Иди сюда. Идиот. Кроули как-то добирается до кровати и садится. Фелл похлопывает по покрывалу и, когда Кроули ложится рядом, переворачивается набок к нему лицом, так, что их тела соприкасаются. Кровать такая узкая, что уместиться на ней можно, только прижавшись друг к другу, так что их разделяет всего пара дюймов. Это одновременно сбивает дыхание и успокаивает. В сумраке комнаты Фелл едва различает черты лица Кроули. Он поднимает руку и нежно обводит его скулу, челюсть, обнаженное плечо. — Что случилось с твоей рубашкой? — спрашивает он, и тут до него доходит. — О. Кроули усмехается: — Ага. Ты случился. По мере того, как сознание проясняется, Фелл вспоминает кое-что еще. — Кроули, ты не… я имею в виду, я должен… — Чшш… Ты ничего не должен. У нас полно времени. — Кроули откидывает волосы со лба Фелла, и тот снова закрывает глаза, чувствуя, что вот-вот замурлычет. Когда Кроули вновь начинает говорить, его голос чуть более низкий и хриплый, чем обычно. — Ты действительно… нечто, ангел. — Ты продолжаешь меня так называть. — Это твое имя. И оно тебе подходит. Мне перестать? — Нет, я этого не говорил. — Фелл снова вздыхает, краснея. — Я, наверное, должен встать и… тоже… что-то с собой сделать. — У нас полно времени, — повторяет Кроули, перебирая его волосы. Движения легкие и немного нерешительные, словно он допускает, что Фелл попросит его остановиться. Ну, тогда он может ждать вечно. — Как давно? — неожиданно спрашивает Кроули. Фелл чувствует, как вспыхивают его щеки. — Что ты имеешь в виду? — Когда ты сказал, что хочешь меня поцеловать. Как давно ты этого хотел?  Фелл удивленно распахивает глаза. — Кроули, ты что, меня дразнишь?     Смех Кроули мягкий, но веселый и озорной. — Нет, — лжет он. — Но ты не ответил. Так что, давно, мм? Обычно Фелл не любит, когда над ним подшучивают. Ему не нравятся розыгрыши, сюрпризы, все, что заставляет его чувствовать себя объектом насмешек, наивным дурачком. Поэтому для него загадка, почему поддразнивания Кроули доставляют ему такое удовольствие. И почему ему самому хочется отвечать ему в том же духе. — Ну, насколько я помню, мое предложение встретили весьма одобрительно. А ты? — Как давно я хотел тебя поцеловать? — Кроули отвечает мгновенно. — Еще до того, как мы встретились. Сердце Фелла делает кульбит. — Если ты не хочешь говорить серьезно… Кроули прикладывает палец к его губам, и все возражения мгновенно замирают на языке. — Ты мне понравился сразу, как только Би дали мне прочитать твое первое письмо. Я решил, что, если ты хоть наполовину такой же очаровательный, как твой почерк, я тут же сделаю тебе предложение. — Кроули, пожалуйста, перестань издеваться. — Почему его голос дрожит? Предатель. Кроули берет его за руки и придвигается еще ближе, пока их дыхание не смешивается, пока Феллу не становится некуда отвести глаза. — Ты написал письмо. Мне. Ты мог позвонить, или отправить имейл — да-да, сейчас я уже знаю, но тогда я не знал, — и… нет, дай я договорю. Ты нашел время сделать что-то приятное, что-то, что вообще не должен был делать. Для меня. Просто потому, что ты такой, неравнодушный, для тебя это было важно. А ведь ты меня тогда даже не знал. Я мог оказаться каким-нибудь совершенно ужасным персонажем. — Ты и есть ужасный. — Фелл несильно толкает его в грудь, сдерживая снова наворачивающиеся слезы. — Ты был моим любимым писателем. Кроули снова забирает его ладони в свои. — Ну и в чем разница? Если я тебе тоже понравился тем, что что-то там написал? А дальше… дальше ты признал, что был неправ. А еще дальше — несмотря ни на что, принял мои извинения и согласился отправиться со мной в эту безумную поездку. — Замолчи. — Нет, ты замолчи. Ты лучший человек, которого я когда-либо встречал, и если ты… Преодолевая разделявшее их крошечное расстояние, Фелл его целует. Просто чтобы остановить этот поток слов. И еще потому, что он больше не может сопротивляться чарующему зову губ Кроули. Удивление Кроули, кажется, длится меньше секунды — и тут же сменяется какой-то мягкой решимостью. Он отпускает руки Фелла, чтобы взять в ладони его лицо, и не может сдержать стон, когда Фелл кончиками пальцев касается его обнаженного предплечья, которое тут же покрывается мурашками. — Ангел, — бормочет Кроули ему в губы. — Ммм? — Ты же знаешь, что можешь делать со мной все, что захочешь, да? Фелл порывисто вдыхает. Оно едва справляется, его бедное сердце, но его можно понять. Оно было создано, чтобы наслаждаться тихим воскресным утром, чашечкой лапсанг-сушонга под настроение, неспешными прогулками, старыми книгами, старой музыкой. А это? Это все равно, что впервые надеть кроссовки и ожидать, что сразу пробежишь марафон. — Ты не можешь просто сказать такое и … Поцелуй в уголок рта. — И что? Еще один поцелуй, в скулу. Кроули приподнимается и склоняется над Феллом, распущенные рыжие волосы обрамляют его лицо. Фелл снова мысленно благодарит полумрак комнаты, стук его бешено колотящегося сердца скрыть не так легко, как румянец на щеках. — …и ждать, что я не буду об этом думать. Легко, как перышком, Кроули проводит рукой ему по волосам, шее, груди. — Так перестань думать. В дверь стучат. В одно мгновение атмосфера разрушена. Фелла захлестывает волна паники, его первая реакция — все отрицать, полностью, мол, да вы с ума сошли, да как вы могли подумать, ничего подобного. Он чувствует себя так, словно его поймали за списыванием на экзамене. Фелл уже готов отозваться, но Кроули поднимает брови: «Чшш». Он сам встает, неторопливо идет к двери и лишь слегка ее приоткрывает. Сквозь шум крови в ушах, в тихо ведущемся разговоре Фелл различает голос Трейси, как она что-то спрашивает, а Кроули ей отвечает, но он не может разобрать ни слова. Спустя несколько секунд — которые кажутся скорее часами, — Кроули закрывает дверь. — Я забыл на стойке свои очки. Кстати, это твоя комната, так что где-то здесь и твой чемодан. А еще Трейси хотела узнать, есть ли у нас планы на вечер, потому что она уже начала готовить, а мистер Шедвелл — полагаю, человек, а не кот, — не сможет сегодня к ней присоединиться, так что она ужинает в одиночестве, и, черт, ты великолепен. Феллу нужно время, чтобы до него дошел смысл того, что говорит Кроули, а вместе с ним и явная, на его взгляд, нелогичность сказанного. Приподнявшись на локтях, Фелл окидывает себя быстрым взглядом: расстегнутый жилет, измятая рубашка и — его лицо становится пунцовым — такие же мятые брюки, на которых застегнута только одна из трех пуговиц. В его голове все это совершенно не вяжется со словом «великолепный». С другой стороны, знать, что на Кроули тоже только брюки и майка, это одно, а видеть его таким — совсем другое. От бессмысленных фраз, таких, как, например, «О боже» или «Почему ты называешь ее по имени?», Фелла спасает сама причина его ступора, которая запрыгивает на кровать, плюхается на него сверху, отчего голова снова падает на подушку, и целует в губы. Это скорее игриво, чем страстно, но Фелл думает: вот оно. Я никогда не был так счастлив. Посовещавшись, они решают принять предложение Трейси, и Фелл не без сожаления вынужден отпустить Кроули в его комнату переодеться перед ужином. Пока он тоже одевается, его разум проясняется достаточно, чтобы он вернулся мыслями к своему магазину. Он с ужасом представляет себе толпу журналистов и репортеров, столпившихся перед входом и колотящих в дверь. Ему попозже стоит позвонить Анафеме, попросить проверить, все ли в порядке. Все, что происходит, с большой вероятностью способно вызвать у него приступ паники, но почему-то этого так и не происходит. Ладно, на самом деле, совсем нетрудно догадаться, — почему. Да, Феллу тревожно, он бы предпочел, чтобы ситуация не обострялась, но странное, непоколебимое ощущение спокойствия, которое сопровождало его с тех пор, как он вместе с Кроули покинул Лондон, никуда не исчезло. Наоборот, оно только усилилось. Они одновременно выходят из своих комнат, расположенных напротив друг друга. Волосы Кроули собраны в пучок, на нем солнцезащитные очки и черные джинсы, но не черная рубашка, как ожидал Фелл. Нет, на нем футболка. Старая футболка. Такая, которую обычно надевают для сна или на пробежку. Она, конечно, тоже черная, но на груди логотип какой-то группы (Феллу она незнакома, вероятно, какой-то поп-бибоп). Кроули замечает его взгляд и пожимает плечами. Если бы Фелл не знал его лучше, он бы решил, что тот чувствует себя неловко. — Это была последняя чистая вещь. Пойдем поищем кухню, ангел? Мадам Трейси встречает их, словно они родственники, вернувшиеся домой на Рождество. Кухня небольшая, но уютная, и выглядит обустроенной и любимой. В ней тепло, а запах мог бы растрогать и настоящего ангела. Хозяйка еще у плиты, и они помогают накрыть на стол, а когда ужин готов, садятся и накладывают себе рагу прямо из кастрюльки, которую она поставила в центре стола. — Должен сказать, мадам Трейси, принимать гостей — это ваше призвание, — говорит Фелл. — Ой, прекратите, мой дорогой. Я просто делаю, что в моих силах. Сколько я уже здесь? Наверное, года два. Я и мистер Шедвелл. По большому счету, мы уехали из Лондона не так давно. Лучшее решение, которое мы могли бы принять. — Мадам Трейси улыбается. — Я и вам это очень рекомендую. Застыв с ложкой в руке, Фелл слышит, как Кроули поперхнулся рагу. Он приходит в себя первым и неловко похлопывает Кроули по спине. — Мы… — Не вместе, в ЭТОМ смысле. Нет, этого не стоит говорить. — Это… — Не то, что вы думаете? Мадам Трейси, скорее всего, как раз думает все правильно. — Боюсь, мы оба сейчас очень заняты в Лондоне. — Понимаю. — Мадам Трейси продолжает улыбаться, так, словно и правда прекрасно все понимает. — Может, когда-нибудь. Фелл надеется, что никто не замечает, как его прошибает пот. — Никогда не говори «никогда». — И чем вы занимаетесь в Лондоне, мистер Уондсворт? (Когда пришло время придумать имя, Фелл сразу вспомнил свою новую любимую героиню — Иден Уондсворт из «Падения вверх». Он питает к ней слабость, потому что, несмотря на свою неприязнь к биографическому методу в литературной критике, видит в ней много общего с Кроули.) — Я — владелец малого бизнеса. Как только эти слова слетают у него с языка, Фелл вспоминает, что вообще-то им полагается соблюдать конспирацию. Он бросает на Кроули быстрый взгляд, стараясь не паниковать. Но Кроули смотрит на него, подняв брови, как будто ему самому интересно услышать, чем же мистер Уондсворт зарабатывает на жизнь. — Я продаю… — на глаза вдруг (удачно) попадается логотип на футболке Кроули. — Я продаю пластинки. Очень старые пластинки. У меня антикварный магазин пластинок. — Такие вообще существуют? Он посылает Кроули еще один беспомощный взгляд, но тот почему-то выглядит довольным и даже каким-то гордым. — Да, это так. На самом деле, ему не нравится ничего, что написано позже девятнадцатого века. Фелл прищуривается, но не ведется на провокацию. — Вы любите оперу, мадам Трейси? — О, я время от времени слушаю арии. Мне кажется, опера — это ужасно романтично. Ненадолго отвлекаясь от рагу, Кроули подпирает подбородок рукой: — О, правда? А какие же книги вам нравится? Фелл что-то мычит, а глаза Мадам Трейси заговорщицки поблескивают. — Ну, если вам так хочется знать, у меня весьма… разностороняя подборка литературы. — В самом деле? И кто ваш любимый автор? Не в силах сдержаться, Фелл пинает Кроули под столом. — Не обращайте на него внимания. Он просто любопытный. И сумасшедший. Хотя Кроули, по-видимому, чрезвычайно забавляет этот разговор, мадам Трейси явно что-то заподозрила, но она слишком хорошо воспитана, чтобы расспрашивать дальше. — А вы, мистер Морнингстар? Чем вы занимаетесь? — Я учитель, — говорит Кроули, откидываясь на стуле. — Учитель музыки. Мы так и познакомились: я пришел к нему в магазин в поисках необходимого материала, ну и вот, шаг за шагом мы и пришли… Так к чему же мы пришли? — Да, он один из моих давних клиентов, — подтверждает Фелл, почти не дыша. — Ах, вы двое такие очаровательные, — улыбается мадам Трейси и встает. — Кто-нибудь хочет пудинг? Я сейчас принесу. Она выходит из-за стола, и Кроули берет Фелла за руку: — Слышал? Мы такие очаровательные. — Слышал, — сдержанно отвечает Фелл, заливаясь краской. Взгляд Кроули становится чуть более серьезным. — Ну, по крайней мере, один из нас — точно. Его пальцы холодные, и Фелл хочет держать его руку в своей, пока они снова не согреются. Но хозяйка возвращается, и он её отпускает. Их взгляды разъединяются чуть позже. После ужина они получают приглашение выпить у камина по бокальчику перед сном, но вежливо отказываются. Фелл выходит из кухни первым, и когда оборачивается, не слыша за спиной шагов Кроули, то видит, как тот наклонился к мадам Трейси, которая что-то шепчет ему на ухо. Когда Кроули его наконец догоняет, Фелл не сразу верит своим глазам, может, у него галлюцинации? Нет, щеки Кроули действительно густо покраснели. — Что она тебе сказала? — удивленно спрашивает Фелл. Кроули пытается выглядеть спокойным и невозмутимым, но старается не смотреть ему в глаза. — Она просто дала мне понять, что если мы будем пользоваться только одним номером, то второй обойдется нам в два раза дешевле. Она была очень… красноречива. Каким-то чудом Фелл все-таки удерживается от смеха. — Так у тебя теперь есть материал для новой книги? — О нет. — Кроули трясет головой. — Это слишком даже для меня. — Как бы то ни было, она неплохо разбирается в людях. Или, может, мы просто никудышные актеры. Кстати, об актерах… о чем ты вообще думал? — Да ладно, перестань, скажи еще, что это не было весело. — Это было очень неблагоразумно. — И весело. Фелл оглядывается, чтобы убедиться, что они одни, затем приближается к нему и невесомо целует в губы. — Доктор Кроули, вы бы хотели провести ночь в моей комнате? — Да. — Ни малейшего колебания. — Даже если все, что мы будем делать, это только разговаривать и спать? Кроули слегка разворачивает голову и прижимается губами к его ладони.  — Все, что захочешь, ангел. На самом деле, они почти не разговаривают. И засыпают тоже не сразу. Фелл сомневается, что ему когда-нибудь надоест целовать Кроули. Когда они прикасаются друг к другу, обычная тревожность Кроули, кажется, ослабевает, он становится спокойней. Фелл и сам обретает какое-то равновесие. Тот внутренний голос, который всегда заставлял его сомневаться в собственных действиях — голос, который побуждал его искать уединения и покоя в привычном распорядке, который скулил с того самого дня, как Кроули переступил порог книжного магазина, требуя, чтобы его услышали, спрашивая, что, Фелл, черт побери, творит, — заперт в самом дальнем углу его разума и там молчит.  Оказывается, футболка Кроули очень мягкая, и Фелл не может сопротивляться желанию провести ладонями ему по спине, по талии, по груди. От этих прикосновений изо рта Кроули вырывается череда разных чудесных звуков. Рот Кроули — раз уж Фелл об этом думает — сейчас на вкус как пудинг, и он чувствует себя так, словно вошел из бури в теплый дом. А еще Кроули тяжелее, чем думал Фелл, он сейчас со знанием дела может это заявить, потому что тот растянулся прямо на нем. Его очки лежат, забытые, на прикроватной тумбочке рядом с мобильным, который Кроули, как он сказал, «поставил на беззвучный». Да, просто поговорить, лежа в постели, казалось прекрасной идеей, но они быстро от нее отвлеклись… — Один вопрос. — Губы Кроули почти касаются губ Фелла. — Ты действительно говорил всерьез? Фелл не может сдержаться и коротко целует его, прежде чем ответить. — Тебе придется уточнить, что ты имеешь в виду. — Ты правда хочешь, чтобы я был здесь? Сердце Фелла замирает. Что с тобой сделали? Что тебе наговорили? — Дорогой мой. — Он замечает, как Кроули при этих словах отводит глаза, и нежно берет его лицо в ладони. — Пока я прямо не скажу тебе обратного, ты можешь быть уверен, что я всегда рад твоему присутствию. Кроули пристально на него смотрит. — Всегда. — Это не вопрос. Это утверждение. Вызов. Его тон напоминает Феллу, что он должен осторожно выбирать слова. — Всегда. Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Что я тебя плохо знаю. Что я передумаю. — Я сам могу стать причиной того, что это случится. Сделаю что-то, что тебе не понравится… — Тогда мы поговорим и во всем разберемся. Я сейчас о тебе, дорогой. Даже если это, — он не уточняет, что именно, — закончится, я всегда буду считать, что ты хороший человек. Прежде чем Фелл успевает распознать эмоции на его лице, Кроули утыкается ему в шею. — Ты не можешь так просто об этом говорить. — Ну, я в это верю. Я нелегко отдаю свое сердце, сказал бы Фелл, если бы был немного смелее, решительнее. Но когда я все-таки это делаю, мне так же нелегко забрать его назад. — Ты… — тепло выдыхает Кроули ему в шею. И этого достаточно. Приятно говорить об этом вслух, закладывая первый кирпичик их отношений. Фелл гладит его волосы, заправляя прядь за ухо: — Мой дорогой? — Ммм? — Ты чудесный. — Ммм. Фелл понижает голос: — А еще ты довольно тяжелый. Бормоча что-то скорее недовольно, чем извиняясь, Кроули нехотя шевелится, позволяя гравитации довершить начатое. Он соскальзывает на покрывало и пристраивает голову на руку Фелла, закрыв глаза. Фелл вдруг вспоминает: он собирался позвонить Анафеме. Ему стоит это сделать сейчас, пока не стало совсем уж поздно. Но тут Кроули сворачивается калачиком, прижимаясь к нему еще теснее, и бормочет что-то, в чем отчетливо слышится «мягкий». Ладно, наверное, ничего не случится, если позвонить завтра. Фелл устраивается поудобней, насколько это возможно, чтобы не побеспокоить свернувшегося рядом с ним кота в человеческом обличье. Жаль, что он раньше не догадался положить рядом на тумбочку книгу, но он определенно не собирается сетовать на то, из-за чего это произошло. Он снова гладит Кроули по волосам, и тот издает невнятный звук. — Прости, я не хотел тебя разбудить. — Я не сплю. — Нет? — Ммм-ммм. Работа. Планы. Идеи. Идеи? Фелл загорается: — Не хочешь об этом рассказать? — Нпппф… спойлеры. Что ж, попытаться стоило. Он продолжает гладить волосы своего любимого писателя, словно это для него самое обычное дело. Он мог бы к этому привыкнуть. Его мысли пускаются в свободный полет. Может, при определенных условиях, если они оба этого захотят, их жизни могли бы иногда пресекаться. Может, если чуть скорректировать привычный распорядок Фелла или дела Кроули, чем он там занимается в свободное время… Может, у них могло бы быть больше таких вечеров, ну или чего-то подобного… И, прежде чем Фелл успевает это осознать, он снова начинает думать о будущем.

____________________

Журнал звонков. [5 пропущенных звонков от Би ] У вас (1) новое голосовое сообщение Клянусь всем на свете, Кроули, если ты не возьмешь трубку… Слушай, мне, в принципе, и не обязательно тебе это говорить, а тебе, кажется, вообще пофиг, но послезавтра в шестнадцать ноль-ноль у нас встреча с юристами. Можешь вовсе не появляться, так мы только быстрее обо всем договоримся. Боже, скорей бы пенсия.