Стук в пустой комнате

Лондон 1940-го года пах предсмертным потом, мокрой известью и дешевым табаком. Но для тринадцатилетнего Эдриана Гленна этот город пах, прежде всего, слабостью. Когда завыли сирены — этот протяжный, выворачивающий душу звук, который заставлял взрослых мужчин бледнеть, — Эдриан даже не вздрогнул. Он сидел на подоконнике в общей спальне приюта Святого Иуды, наблюдая, как последние лучи серого солнца тонут в густом смоге. Вокруг него вспыхнул хаос. Мальчишки помладше, бросая облезлых тряпичных мишек, с плачем кинулись к дверям. Воспитатели, чьи лица напоминали маски из застывшего воска, выкрикивали команды, пытаясь выстроить сирот в колонну. — Гленн! Живо в убежище! — рявкнул мистер Кроули, грузный мужчина с вечно красным лицом и тростью, которой он не стеснялся пользоваться. Эдриан медленно повернул голову. Его глаза, необычного, почти льдистого серого цвета, смотрели на воспитателя с таким ледяным спокойствием, что Кроули на секунду запнулся. В этом взгляде не было страха. В нем было нечто гораздо более тревожное: расчетливое любопытство энтомолога, наблюдающего за бьющимся в агонии насекомым. — Конечно, мистер Кроули, — мягко ответил Эдриан. Его голос был непривычно правильным для сироты из Ист-Энда, лишенным всякого акцента. — Я просто следил, чтобы младшие вышли первыми. Самопожертвование — это ведь добродетель, которой вы нас учите? Кроули прищурился, чувствуя подвох, но времени на разбирательства не было. Снаружи глухо ухнуло — первая бомба упала где-то в районе доков. Пол под ногами вздрогнул. Внизу, в темноте Подвал приюта был сырым, тесным и пропахшим немытыми телами. Десятки детей сидели на бетонном полу, прижавшись друг к другу. Лампа под потолком качалась, отбрасывая длинные, уродливые тени. Эдриан занял место в углу, чуть поодаль от остальных. Ему претило это коллективное дрожание. Рядом с ним всхлипывал Томас — болезненный десятилетний мальчик, который неделю назад «случайно» упал с лестницы. На самом деле Эдриан просто хотел проверить, как быстро ломается лучевая кость под определенным углом, и легкий толчок в нужный момент обеспечил ему этот эксперимент. — Перестань, Томас, — прошептал Эдриан, наклонившись к самому уху мальчика. — Твой плач мешает мне думать. Ты же не хочешь, чтобы я рассказал мистеру Кроули, кто на самом деле украл яблоко из кладовой? Томас замер, икнув от ужаса. — Но... но это ты его украл, Эдриан! Ты сам мне его дал! — Мое слово против твоего, — Эдриан едва заметно улыбнулся. Улыбка не затрагивала глаз. — Как думаешь, кому поверят? Тому, кто всегда опрятен и помогает с молитвенниками, или маленькому воришке, который вечно пачкает простыни? Томас задрожал еще сильнее, но плач прекратил. Эдриан удовлетворенно откинулся на стену. Власть над чужим страхом была намного приятнее тепла одеяла или сытного ужина. Это было единственное, что имело смысл в этом разваливающемся мире. Игры разума под грохот стали Сверху донесся нарастающий свист, за которым последовал оглушительный взрыв. Здание над ними содрогнулось, с потолка посыпалась крошка. Дети закричали. Одна из воспитательниц, сестра Марта, начала исступленно шептать молитвы, перебирая четки. «Как жалко», — подумал Эдриан. «Бомба либо попадет, либо нет. Вероятность не изменится от того, как сильно ты сжимаешь кусок дерева в руках». Он оглядел комнату и заметил Билли — самого крупного и драчливого мальчишку в приюте. Билли сейчас выглядел жалко: он забился под скамью, закрыв голову руками. Эдриан поднялся и, сохраняя идеальное равновесие, несмотря на дрожь земли, подошел к нему. — Билли, — позвал он. — Вставай. Ты же лидер. Посмотри, как они на тебя смотрят. Если ты сейчас покажешь, что ты трус, завтра они будут плевать тебе в кашу. Билли поднял глаза, полные слез. — Там... там всё рушится, Гленн! Мы умрем! — Не умрем, — отрезал Эдриан. — Но если ты хочешь сохранить свой авторитет, ты должен пойти и забрать у сестры Марты корзину с хлебом. Она забыла её у входа. Если ты принесешь хлеб и раздашь его парням, ты станешь героем. А я прослежу, чтобы все знали: ты сделал это ради них. Это была ложь. Эдриан просто хотел посмотреть, хватит ли у Билли глупости выйти на открытое пространство подвала, где риск обвала был выше. И, что более важно, Эдриан хотел, чтобы Билли был ему обязан. Билли, ведомый примитивным желанием не казаться трусом, медленно поднялся. Эдриан проводил его взглядом, чувствуя внутри странное, холодное ликование. Ему было всё равно на хлеб. Ему было всё равно на Билли. Его забавлял сам процесс управления этой примитивной машиной из мяса и страха. Пепел и триумф *** К утру сирены стихли. Когда детей вывели наружу, Лондон было не узнать. Соседнее здание превратилось в груду дымящихся обломков. Воздух был серым от пепла, который падал на плечи, словно грязный снег. Эдриан стоял среди руин, вдыхая этот запах гари. Мистер Кроули проходил мимо, подсчитывая выживших. — Гленн, ты в порядке? — спросил он, на мгновение проявив что-то похожее на человеческую заботу. Эдриан посмотрел на него, и на его лице мгновенно отразилась маска глубочайшего смирения и кротости. Он слегка опустил голову, изображая благоговейный трепет перед «чудом спасения». — Да, сэр. Я просто молился за тех, кому повезло меньше. Знаете, — он сделал паузу, — ночью Билли проявил такую храбрость... Он спас еду для младших. Но он очень скромничает. Я думаю, ему нужно поощрение. Кроули кивнул, записывая что-то в блокнот. Он не заметил, как в глубине глаз мальчика промелькнула искра презрения. Эдриан знал: теперь Билли будет предан ему, как собака, за эту «услугу». Кроули будет считать Эдриана благородным и бескорыстным. А сам Эдриан... он просто продолжал строить свою крепость в центре этого хаоса. Он поднял с земли осколок зеркала из разрушенного дома. В нем отразилось его лицо — красивое, правильное, почти ангельское. Он улыбнулся своему отражению. Война снаружи была ничем по сравнению с той войной, которую он вел здесь, в стенах приюта. И в этой войне он не собирался проигрывать. Он был выше их всех. Он был из другого теста, и скоро — очень скоро — они все это осознают. Даже если для этого придется сжечь этот город дотла.