Стук в пустой комнате

Эдриану нравилось наблюдать за механикой горя. Он обнаружил, что человеческая психика похожа на часы: если вынуть одну маленькую деталь, весь механизм начинает судорожно дергаться, прежде чем окончательно затихнуть. Объектом его утреннего интереса стала шестилетняя Элиза. У неё была тряпичная кукла по имени Минни — единственное, что осталось у девочки после того, как её дом на Клэпхем-роуд превратился в воронку. Кукла была уродливой: один глаз-пуговица оторван, набивка лезла из швов. Но для Элизы Минни была якорем, удерживающим её в реальности. Эдриан дождался момента, когда девочка уснула после обеда. Он двигался бесшумно, словно тень. Спустя минуту кукла уже была у него под курткой. Он не выбросил её. Это было бы слишком просто. Он спрятал её в дымоходе неработающего камина в общей гостиной, оставив на виду лишь край засаленного платьица. Когда Элиза проснулась и не обнаружила куклу, приют наполнился её криками. Это был не просто плач — это был вой раненого зверька. Эдриан сидел в кресле неподалеку с книгой по латыни, которую он демонстративно читал. Он ловил каждый звук: захлебывающийся вдох, дрожь в голосе, когда она умоляла старших помочь. — Потеряла что-то, Элиза? — мягко спросил он, когда она пробегала мимо. — Минни... её нет! Ты не видел? Пожалуйста, Эдриан! — Видел, — он задумчиво прикусил губу. — Кажется, мистер Кроули говорил, что грязные игрушки разносят тиф. Я видел, как он нес что-то похожее в сторону котельной. Наверное, она уже превратилась в пепел. Лицо девочки исказилось. Это было именно то выражение, которого он ждал — абсолютное отчаяние. Она упала на колени, закрыв лицо руками. Эдриан почувствовал легкий укол разочарования: сцена была слишком короткой. Он ожидал более сложной реакции. Однако на этот раз его расчетливый ум подвел его. Эдриан слишком привык к своей безнаказанности. Томас, тот самый мальчик со сломанной рукой, видел, как Эдриан прятал куклу. Страх перед Гленном был велик, но ненависть к нему за месяцы издевательств стала сильнее. Через час кукла была найдена. Но важнее было то, что Томас заговорил. — Это он! Он всегда так делает! — кричал Томас в окружении других мальчишек на заднем дворе. — Помните, как пропали медали Артура? И как у Билли в ботинках оказалось битое стекло? Это всё Гленн! Он смотрит на нас, как на жуков под увеличительным стеклом! Репутация "идеального мальчика" рухнула в одно мгновение. Оказалось, что за вежливой улыбкой скрывался монстр, и дети, ведомые стадным инстинктом, перешли от страха к ярости. Воспитатели не могли доказать вину Эдриана — он всегда умело заметал следы, — но среди сирот он стал прокаженным. С ним перестали разговаривать. Его еду демонстративно оплевывали. Его начали ненавидеть той чистой, концентрированной ненавистью, на которую способны только дети. *** К концу недели изоляция начала тяготить Эдриана. Не потому, что ему не хватало общения, а потому, что ему не на ком было практиковать свою власть. Ему было скучно. В субботу он ушел за территорию приюта, к полуразрушенным кварталам, куда детям ходить запрещалось. Среди скелетов сгоревших домов стоял один — старый особняк с заколоченными окнами. Эдриан вошел внутрь через дыру в стене. Внутри пахло гнилью и старыми обоями. — Смотрите, кто пришел, — раздался голос из темноты. Эдриан замер. Из теней вышли четверо старших мальчишек из приюта во главе с Билли. На их лицах не было обычного страха. Только злая решимость. — Нам надоели твои игры, Гленн, — сказал Билли, поигрывая тяжелым камнем. — Ты думал, что ты здесь самый умный? Что мы твои куклы? Эдриан попытался улыбнуться своей самой обезоруживающей улыбкой. — Билли, я не понимаю... — Заткнись! — Билли толкнул его в грудь. — Сегодня ты поиграешь в нашу игру. Они схватили его. Эдриан отбивался, кусался и царапался, но их было четверо. Его протащили через кухню к тяжелой дубовой двери, ведущей в винный погреб. — Посиди здесь, подумай, — Билли швырнул его вниз по лестнице. Дверь захлопнулась, и лязгнул засов. Наступила абсолютная, звенящая темнота. Первые несколько часов Эдриан был в ярости. Он кричал, проклинал их, обещая уничтожить каждого. Он был уверен, что они вернутся через час-два. Но наступила ночь. В погребе было холодно, а по углам скреблись крысы. Эдриану казалось, что тьма имеет физический вес, что она давит на него. На второй день начался налет. Сначала он услышал далекий гул, который быстро превратился в рев моторов. Затем земля под ногами содрогнулась. Особняк наверху заскрипел. Где-то наверху что-то рухнуло, перекрыв выход из подвала еще слоем обломков. Эдриан сжался в комок в самом углу, прикрыв голову руками — так же, как Билли неделю назад. Каждая бомба, падавшая поблизости, казалась ему личным приговором. С потолка сыпалась пыль, забивая рот и глаза. В какой-то момент он понял, что плачет. Настоящими, жалкими слезами. Его высокомерие испарилось. Здесь, в темноте, перед лицом смерти, он не был выше никого. Он был просто напуганным куском мяса в бетонной коробке. Ему казалось, что он слышит голоса тех, кого он мучил — их шепот сливался с воем сирен. Он провел в этом погребе сорок восемь часов. Без воды, в собственном страху и пепле. Когда Билли и остальные, испугавшись, что их обвинят в убийстве, вернулись и откопали дверь, они увидели не гордого Эдриана Гленна. Перед ними сидело существо с серым лицом, ввалившимися глазами и трясущимися руками. Эдриан вышел на свет, щурясь от солнца. Он не сказал им ни слова. Он не угрожал. Но внутри него что-то надломилось. Лед остался, но теперь в нем появилась трещина, которую невозможно было заделать. Он узнал, что такое быть жертвой. И это знание сделало его еще более опасным.