Забери меня с собой

      Серые, фальшивые лица, мешая речь с соболезнованиями, рассказывали в подробностях о происшествии. Театрально вздыхали, говоря о том, какая это потеря для Рейха, что таких героев никогда не забудут. Вилли деловито поддакивал, и, когда гестаповцы ушли, обнял его, нес какую-то чепуху с примесью сожаления. Если бы под рукой был пистолет, мозги дядюшки тут же стали бы украшением для ковра в комнате.       Генрих ничего не понимал. Отказывался понимать что-либо. В момент его будто выключили, отсоединили от связи с происходящим. Всё вокруг двигалось, дышало, билось. Продолжало жить свои однообразные мерзкие дни. Картинка в кинотеатре, которая с течением времени никогда не изменится. И он единственный зритель этого кино. Смотрел на проходящую мимо жизнь со стороны. Вроде и участвовал в ней, а вроде его самого в этой жизни нет.       Фотографии отпечатались на сетчатке глаз. Приходили к нему во снах, наяву, постоянно. Весь мир сузился до этих фотографии. Весь мир превратился в бесконечный кошмар.       У него не было никакой информации, ничего, кроме проклятых фотографий, но в смерти Иоганна главным виновным он сделал себя. В первую очередь из-за того, что не сумел эту смерть предотвратить, хотя сообразить, как именно это должно было произойти, не получалось.       Повинен в том, что не воспользовался ни щитом, ни мечом, ни пистолетом. Сделал ровным счетом ничего.       «Хорошо» и «вместе» вещи, видимо, не совместимые для них. «Хорошо» никогда не настанет. Как может быть хорошо, если нет вместе.

***

      На похоронах и пасмурно было. И, кажется, дождь накрапывал. Ему даже тело не дали увидеть. Привезли большую урну с прахом и черный гранит надгробия. Гостей собралось мало, но все с большими чинами и горами трупов за спиной. Одним своим присутствием оскверняли память погибшего. Каждый произнёс заготовленную реплику, одна лицемернее другой. Пришли не на кладбище, а на личные разборки. Хотя фюрера здесь не было, никто им дополнительную медаль за красноречие бы не выдал.       Речь дошла до Генриха и он не произнёс ни слова. Только не при этих людях. Бестолковые головы ему сочувственно покивали, сказали что-то и на том разошлись.       Генрих всматривался в изящно выведенные линии, складывающиеся в имя. Имя... Похоронили под чужим именем на чужой земле в окружении чужих людей. И не узнать теперь, как Иоганна звали на самом деле. Его Иоганна. Его советского разведчика.       Кажется, дождь и правда шёл. Потому что по щекам лились мелкие капли. Глаза потом болели.       Внешне ничего не изменилось. Генрих всё так же работал на дядю, параллельно сплавляя в тайник любые имеющие интерес документы. Перестал появляться в обществе, почти не выходил из дома. Впрочем, Вилли с его появившимися родственными чувствами ничего не говорил по этому поводу, но сам всегда был где-то поблизости. Справлялся о самочувствии, жалел, предлагал уехать на пару дней из Берлина, развеяться. Генрих отказывался, почти не разговаривал с ним. Ненавидел сильнее, чем когда-либо.       И чаще уходил в себя, где бушевали морские штормы. Где высокие волны сбивали с ног, тянули в холодную воду, желая унести на глубину.       Где раньше стоял живой человек и вытаскивал его из лап грозной стихии. Вечно вытаскивал. Отовсюду.       Теперь от него осталась лишь морская пена. Воспоминания. Дороже которых у Генриха ничего не было.       Беспокойными ночами к нему изредка приходил Иоганн. Ничего не говорил, брал за руку и смотрел мягко, извиняясь. Генрих порывался было обнять, тянется к нему, а тот возьмёт и исчезнет. И уже утро за окном.       Такие сны хуже любых других снов. После них сталкиваться с безжалостной реальностью было ещё тяжелее. Потому что приходила паническая ясность того, что Иоганна нет.       К нему не прикоснешься, не услышишь, не поговоришь. Ничего уже не сделаешь. И исчез он не в каком-то глупом сне. Не постучит он в дверь и не скажет, что это очередная проверка, и что Генрих её прошёл, и что вот наконец таки они вместе пойдут строить своё хорошо.        Нет. Иоганна нет.       Генрих снова стал принимать снотворные в немалых дозах. После такого по ночам в голове ничего не возникало. Закрыл глаза в одно время, проснулся в другом. Он в целом перестал осознавать время. Просто солнце крутилось вокруг земли, сменяя день на ночь и ночь на день. Сколько времени, какое сегодня число — это его не волновало. Генрих запоминал только то, что нужно было для тайника. Все прожитые дни сливались в одну туманную массу. И напиться до невменяемого состояния страшно хотелось. Однако он держался, заставлял себя сражаться дальше. Надо было дотянуть до конца войны, выполнить с честью свой долг перед немецким народом. Перед Иоганном.       А там дальше и держатся уже незачем будет. Всё мрак, копоть и запах сырой земли.

***

      Генриху искренне показалось, что на фоне стресса у него начались галлюцинации. Довёл себя до края, это же так помогает в разведке.       Штутгоф намекнул ему, что в ближайшее время кое-что произойдет, и смелые мысли лезли сами, но он все равно оказался не готов увидеть то, что увидел.       — Иоганн? — голос предательски дрогнул.       Видимо, и правда себя довел, раз стал таким эмоциональным. Или всё дело в том, кто находился перед ним.       Вайс стоял в дверях и смущённо улыбался. И так острые скулы выделялись на исхудавшем лице ещё резче. Гимнастёрка стала ему великовата, ремень туго затянулся вокруг тонкой талии. В смольных волосах появились серебряные нити. Темные круги залегли под изнуренными глазами, из-за чего их синева делалась еще ярче.       — Здравствуй, Генрих.       Благо Вилли застрял в управлении и ещё не приехал. Было бы прекрасно, если бы он там и остался до конца своих дней.       Генрих как с цепи сорвался. Подбежал к Иоганну, обхватил ладонями его лицо и целовал беспорядочно. В щеки, в лоб, в скулы. Остановился на секунду, смотря ему прямо в глаза в немом вопросе. Вайс же ухмыльнулся и сам поддался вперёд, коснувшись губами его губ.       И вновь всё вокруг задвигалось, задышало, забилось. Будто и не было этих долгих, мрачных недель.       Шварцкопф не знал, куда себя деть. Эмоции били через край. Обнял неосторожно, из-за чего Иоганн оторвался от него с задушенным стоном. Брови на побледневшем лице надломились.       — Что? Что случилось? — Генрих взволновался не на шутку. Причинять ему боль он не хотел ни в какую очередь, никогда и ни под каким предлогом.       — Ну, думаю, ты знаешь, какие методы использует гестапо в своей практике, — произнёс Вайс, переведя дух. Попробовал улыбнуться, чтоб успокоить, мол, ничего серьезного, но вышло абсолютно неубедительно.       Он не противился, когда руки Генриха потянулись к ремню на поясе, а потом задрали китель вместе с майкой. На худом торсе почти не было живого места. Кровоподтёки то там, то тут разукрасили кожу в синие, фиолетовые и жёлтые цвета. Что-то внутри Генриха рвалось от вида этих пятен. Хуже было не столько видеть их, сколько представлять, что пережил в подвалах гестапо Иоганн. Он аккуратно, самыми кончиками пальцев, провёл по одной из гематом на груди. Накрыл ладонью, чувствуя, как быстро бьётся живое сердце. Какое счастье, что живое.       Видимо, всё, о чём думал Генрих, отражалось у него на лице, потому что Вайс вдруг спросил:       — Что, так ужасно выглядит?       — Я перестреляю их всех к чертовой матери. Сожгу, сфотографирую и разошлю их же дружкам. А потом проделаю с ними то же самое. — вместо нормального ответа произнёс Шварцкопф. Каждая сволочь должна получить по заслугам. Особенно те, кто так поступил с Иоганном.       — Хороший сюжет для утопии. Но ты не автор книжек и мы с тобой не в сказке, поэтому даже не думай об этом.       Решив, что Генрих достаточно насмотрелся, Иоганн отстранил его руку и заправился обратно. И как раз вовремя, потому что к подъезду уже подкатила служебная машина Вилли.       Дядя долго восхищался мужеством Вайса и его преданности Шелленбергу. А потом стал вновь расхваливать своё незавидное место домработницы для СС, сетуя на то, что выполнять все поручения высоких людей просто не хватает часов в сутках.       Генрих в своей манере не обращал на Вилли внимания, сидел и курил в кресле, полностью отдавшись другому занятию, более приятному — разглядыванию Иоганна. Ловил малейшие жесты в свою сторону, ненароком задевал рукой. Прикосновения были самым явным признаком того, что он здесь, что живой. Что это не разбушевавшееся сознание создало очередной губительный сон.         На ужин Иоганн не остался. Им обоим надоело слушать болтовню Шварцкопфа старшего. От его слов никакой пользы не было, только раздражение. Свой автомобиль Вайс предусмотрительно оставил на соседней улице в переулке, куда не выходили окна и не совались люди. Генрих, конечно же, вызвался проводить.       Завыла сирена, предупреждающая о налете. В небе быстрыми точками пролетали бомбардировщики, летящие сбрасывать смертоносный груз не на административные дома, а на обычных жителей. Чем ближе конец войны, тем больше жертв среди гражданских.       — Не могу я с ним. — пожаловался Генрих. — Убью и все.       Раздались взрывы в отдаленной части города, вспыхнули пожары на крышах еле уцелевших строений.       — Ещё немного осталось, так что, прошу тебя, не пачкай руки кровью, как он. Подумай об... — Иоганн замялся, не найдя в себе смелости закончить предложение. Генрих его понял и без слов.       — Об отце я думаю, не беспокойся по тому поводу.       Подошли к машине. Сирена все не умолкала, надрывалась, когда бомбы попадали не только на здания, но и в убежища. Погребали людей под завалами.       — И о тебе я тоже думаю. Я должен быть там же, где и ты, Иоганн. Обещаешь?       Вайс положил руку ему на щеку, погладил. Ничего они обещать друг другу не могли, пока буквально за углом могла поджидать смерть. Слишком громкое слово, которое развеется в слишком большом эхе.       Так и сгинет.       — Ладно, мы это ещё обсудим.       А они будут жить.       Жить с тревожным предвкушением приближающейся победы, когда войска Красной армии уже стоят на подступах к Берлину. Жить, зная, что скоро не придётся повсеместно ходить в чёрных мундирах. Жить в грохоте усилившихся бомбёжек. Жить, передав советской власти подлинные документы, фиксирующие преступления нацистов. Жить и рисковать этой жизнью во время операции по освобождению заключённых. Жить, скрываясь в подпольной организации. Жить в госпитале среди своих и быть уверенным в том, что задание, длинною в четыре года, ещё не окончено. Жить, переквалифицировавшись из офицера СС в руководителя предприятия. Жить, увидевшись впервые за столько лет с матерью. Жить, узнав настоящее имя.       Жить, считая другого погибшим.

***

      Генрих вжимал педаль газа до упора, не заботясь о будущем состоянии подвески после таких гонок по разбитым и просёлочным дорогам. Секретарша утром вместе с почтой принесла ему маленькую, но такую ценную телеграмму. Не дочитав до конца, он бросил разбираться с насущными задачами своего заместителя, одного из бывших подпольщиков, с которым он успел познакомиться в умирающем нацистском Берлине. Удобно всё-таки, когда есть, кем управлять. Можно, например, просто взять и уехать туда, куда рвалось сердце.       Шварцкопф влетел в коридор госпиталя, где его ждал Барышев, под недовольные крики медсестры. Догадаться, чего она от него хочет, удалось только при помощи больничного халата у неё в руках. Целые предложения на русском он до сих пор не понимал, только отдельные базовые слова. Полковник кивком головы указал на нужную палату и оставил его одного перед дверью, уйдя под ручку с неунимающейся женщиной, которая, судя по всему, жаловалась ему на невоспитанное молодое поколение.       Радостное волнение охватило его. И зайти хотелось, и боязно было.       Они не виделись больше месяца. И весь этот месяц прошел в слепой вере в то, что жив. Скорее всего ранен, но жив. Так оно, к счастью, и вышло.       В палату к нему не подпускали, сказали терпеливо ждать, пока состояние стабилизируется. Вот он и ждал, извелся весь. А потом Барышев и вовсе на него завод повесил. Разделяй и властвуй, говорит, инженер. Работать у станка это одно, а разбираться в том, как людьми управлять, совсем другое. В общем, уйдя в трудовые заботы, Генрих жил от телеграммы до телеграммы, где Барышев вкратце описывал, что там с больным происходит. И про то, как он на дорогу в одном халате вышел, и про то, как озирался на всех загнанным зверем, думая, что сидит в плену.       И про то, как Генриха в бреду всё звал.       Генрих досчитал до трёх в уме, постучал и, получив какой-то глухой ответ, вошёл внутрь. И замер на пороге, расплываясь в улыбке как дурак. Иоганн... Александр Белов, Саша, сидел на кровати в больничной рубашке, висящей мешком на его худощавом теле. Сидел в лучах летнего солнца и так же широко ему улыбался в ответ. Генрих подошёл, сел рядом с ним так, что колени соприкасались.       — Здравствуй, Генрих.       Морщин на его лице стало больше. И виски все белые, и серебра в волосах прибавилось. Весь он как-то повзрослел, возмужал. А, может, давно таким стал, просто не замечалось.       — Здравствуй, Саша.       Защемило что-то в сердце от теплоты родных голубых глаз, удивившихся, услышав своё имя. Генрих опять не совладал с собой. Бросился ему на шею, повалив их обоих на узкую койку, стиснул в объятиях, чувствуя как Сашины руки ему в спину вцепились.       И шептал, не умолкая, о том, как скучал, как ждал, как волновался. И рассказывал про всё, что с собой произошло за этот месяц. И слушал уже заученную историю об операции в катакомбах. Слушал, не перебивал, потому что рассказывал Саша. Потому что Сашу он готов часами слушать.       А Саша, окончив рассказ, умолк, посмотрел задумчиво. Положил руки ему на щеки и поцеловал так, как не целовал до этого. Неумело провел языком по губам, толкаясь в рот. Сердце застучало быстрее. Генрих навис над ним, только сейчас соображая, что, кроме рубашки и белья, на Саше ничего не было. Жар ударил в голову. Он повел ладонью по оголенному бедру, слегка царапая кожу ногтями. Разорвал поцелуй, любуясь его пунцовым лицом, и опустился к шее.       Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не по военному грузные шаги в коридоре. Они только оторвались друг от друга и в палату зашёл Барышев. Оглядел их и сказал строго, обращаясь преимущественно к Генриху:       — Больным положен постельный режим, прогулки на свежем воздухе, а вот алкоголь, товарищи молодые люди, не положен! — помолчал, посчитав их притупленные взгляды за раскаяние после содеянного, и добавил уже добрее. — Вы бы хоть мне оставили.         За отвлеченными разговорами время посещения быстро истекло. Причем говорил преимущественно полковник, о своей революционной юности. Саша специально прикрыл ноги одеялом. И стыдно при Сергее Николаевиче было, и Генриха можно незаметно за руку держать.       Барышев курил у окна и, пользуясь случаем, Белов прошептал сбивчиво:       — Он уедет сегодня и из соседней выписываются. Приходи ночью после обхода, я окно закрывать не буду.       Было получается небольшое различие между Вайсом и Беловым. Такое безрассудство Иоганн бы вряд ли оценил. Но война, забравшая часть молодости, закончилась. Да и зачем искать рациональность там, где царят чувства? С теми жизненными трудностями, которые они прошли, уже ничего не сравнится. В наставшей мирной жизни только и остаётся, что безрассудствовать.       Остаток дня он потратил на машину. Разобрал и собрал двигатель, смазал от греха подальше подвеску смазкой, которую полковник ему как трофей вручил с военного склада. Городок хоть и был немецкий, но советских людей здесь стало ничуть не меньше. Вывески в заведениях дублировались на русском, на улицах торговали Комсомольской правдой, солдаты, подвыпившие и не очень, собирались вокруг парня с гитарой или гармошкой и устраивали уличные концерты, распевая душевные, но не понятные для Генриха песни.              Зато Генрих отчетливо понимал их радость, и радовался с ними заодно.       Ближе к вечеру оставил машину под присмотром одной немецкой семьи, чтобы в госпитале никто ничего не заподозрил.       Дождавшись ночи, залез через окно и чуть не споткнулся о лежащие на полу матрасы. Кровати ведь на скрипучих пружинах, шум создают, а им лишний шум здесь не нужен.       Саша стоял перед ним теперь без рубашки. Летняя жара на улице сменилась зябкой прохладой, но Генриху вмиг стало душно. Он стянул с себя футболку и прижался к телу напротив, почувствовал бархатность кожи, сбившееся дыхание. Поцеловал без всяких прелюдий, хотелось нежнее, но кровь кипела. Помог снять с себя брюки и швырнул их куда-то в угол. Опустился вслед за Сашей на пол, целовал ему ключицы, плечи, грудь, оставляя в наиболее незаметных местах отметины. Не жестокие синяки, какие Генрих видел на нём после подвалов гестапо, а марки его беззаветной и неугасаемой любви.       Саша отзывался на каждое движение, закрывая себе рот ладонью, чтобы не стонать в голос. Хватался за волосы, выгибался навстречу, метался под ним. Дорожкой из поцелуев и укусов Генрих дошёл до резинки трусов, подцепил их зубами и стянул вниз. Он не особо знал, что и как нужно делать, но, видя затуманенный взгляд Белова и его раскрасневшееся лицо, про себя заключил, что делает всё правильно.       Ртом и руками, наслаждаясь всё чаще слетающими с влажных губ стонами, быстро довёл Сашу до грани.       Подумать головой, а не разыгравшимися гормонами, между тем, стоило. Генрих снял с Барышевской подушки наволочку и разорвал на два куска.       — И как я, по-твоему, оправдываться буду за пропажу целой наволочки? — отдышавшись, с издёвкой поинтересовался Саша. В его голосе отчётливо послышалась интонация Иоганна.       — Пока обмен произведете с товарищем полковником. Достану я потом тебе наволочку.       — Расточительство, безобразие.       — Вынужденная необходимость, – возразил Генрих, вытирая с него следы своей ласки. — Твоя наволочка всем наволочкам наволочка будет.       Белов рассмеялся и сел на матрасе.       — Ты где так говорить научился?       — У нас на заводе не только же немцы трудятся. А мне, как руководителю, нужно иметь дело со всеми.       Саша подобрался ближе и властно раздвинул ему ноги, призывно начал водить своими тонкими пальцами по бёдрам. Генрих не смел шевелиться, смотря влюбленно в его бесстыдные глаза.       — Руководитель, значит, – коварные руки таки добрались, куда надо, поглаживая, распаляя. — Тогда давай, руководи, – прошептал в самые губы, пока Генрих со стоном не впился в них.

***

      Светало. Шварцкопф собрал разбросанные по полу вещи, оделся и закурил у окна. Если забыть про наволочку, то палата выглядела так же, как и до их ночных приключений. Саша, разморенный и сонный, подкрался к нему сзади, забрал сигарету, затягиваясь.       — Я должен быть там же, где и ты, помнишь? — зачем-то невпопад произнес Генрих.       — Помню. — ответил Белов, — И я тоже должен быть там же, где и ты. Как это называется?       — Вместе?       — Да, правильно.       Передавая из рук в руки постепенно заканчивающуюся сигарету, смотрели на занимавшийся рассвет.       Вместе. И хорошо было.