Забери меня с собой

      Шварцкопфу не нравились многие вещи. Война, фашизм, СС, СД, абвер. Все это сливалось в одно большое черно-красное зарево пожаров над Германией. Только почему-то этого пожара страшился один Генрих. Остальные, включая дядю Вилли, чувствовали себя просто прекрасно, объятые языками пламени, сдирающими с них кожу. Гарь от огня выжигала кислород в лёгких, душила, а кто-то вдыхал её как дорогой табак и хвастался, искал одобрения среди таких же, что может дышать этим воздухом. Генрих же не мог.       Он думал, что остался совершенно один в самом сердце пожара, пока его не нашёл там Иоганн. С него огонь тоже срывал кожу, но Генрих всё равно тянулся к нему, обжигаясь каждый раз. Безжалостное пламя, казалось, хотело сжечь их, превратить в ничто, в пепел. Рядом с Иоганном дышать было ещё труднее, а тот словно нарочно перекрывал им любые пути к чистому воздуху.       Генрих терпеливо ждал, когда они так и сгорят заживо, пока Вайс вдруг не повёл его прочь от огня, а Генрих не разрешил ему себя вести. Пока не поверил, что выбраться и правда можно.       Известие о бежавших из тюрьмы стало первым глотком свежего воздуха на этой выжженной земле. И Иоганн вмиг стал другим. Тем самым, которого он так отчаянно желал найти в черством абверовце. Кого он встретил однажды в Риге. Его Иоганном.

***

       — Рейн, — неуверенно проговорил Генрих, глядя на непривычно веселого Вайса.        — Волга! — со смехом в голосе ответил он. Тот советский разведчик, с которым Шварцкопф хотел встретиться.       У него в голове не укладывалось, как этот человек мог находиться с ним в одном пожарище, так искусно вскрывать ему душу и быть совершенно не тем, кем он претворялся.       К удивлению и радости примешалась горечь обиды. Он чувствовал себя использованным инструментом, которого проверяли на прочность. Не сломается, значит может пригодиться. Сломается – найдём новый, а старый отправим на свалку за ненадобностью.       Претворялся, всё это время претворялся. Выполнял свой долг перед Родиной. Неужто и Генрих был всего лишь частью этого долга? Приказом начальства? Хорошую составили директиву, нечего добавить.       Что-то больно кололо в сердце при каждой такой мысли. Генрих даже напомнил забывшемуся Иоганну, что вообще-то у него есть, что сообщить. Нечто очень важное. Инструмент же работает. Раз работает надо пользоваться.       А Иоганн взял и сказал то, от чего кольнуло ещё больнее, но теперь иначе. Попало в самое сердце, так и оставшись там.       — Я, понимаешь, так расчувствовался... Но ведь главное — ты. Твоё решение.       Совестно стало и ещё больше радостно. И всё как-то смешалось вокруг. Генрих сокрушенно ткнулся лбом ему в грудь и несильно пихнул под бок. Отомстил по-ребячески за все психологические штурмы последних недель. Сверху послышался тихий смешок, а затем Иоганн неожиданно ласково потрепал его по голове.       И вроде как все начало налаживаться.

***

      Стрельба, засады были составляющей даже мирного времени, не говоря уже о военном. Для прифронтовой зоны это было чуть ли не каждодневным явлением. Тому, что его пытались убить, Генрих особо удивлён не был. Офицер СС мишень не только для партизан или армии противника, но периодически ещё и для своих же. Сильнее всего он был озабочен ранением Иоганна.       Доктор много раз ему повторил, что серьёзных повреждений головы нет, но из-за сильного стресса пострадавший очнётся не скоро. Посетителей, сослуживцев по абверу, Генрих напрочь отказался впускать, всю заботу о больном взяв на себя. Многие часы он сидел у его постели, смотрел на расслабленное, спящее лицо, и не мог насмотреться. Держал за руку, перебирал пальцы и всё думал.       Думал о том, какое это счастье, что между ними нет больше вынужденных и тяжёлых недомолвок, скрытности, лжи. Иоганн поставил на кон слишком многое, раскрыв свою личность. Доверился. Не кому-нибудь, а именно ему, немцу, врагу, захватчику. Генрих не знал, чем заслужил такое высокое доверие, но теперь он обязательно должен был его оправдать. Ради будущей свободной Германии и германского народа.       И ради Иоганна или кем бы он не был. Иоганна нужно защищать и беречь. Иоганн неотъемлемая часть этого будущего.       Как и неотъемлемая часть прошлого и настоящего. Неотъемлемая часть жизни.       Иоганн пришёл в сознание, проспав двое суток. Генрих придержал его за плечо, помогая сесть, и принёс оставленные доктором пилюли со стаканом воды. Вайс выпил всё жадными глотками, окидывая взглядом комнату и вспоминая, где находится. Утвердившись в своих каких-то мыслях, он будто только сейчас заметил Генриха и слабо улыбнулся ему.       — Кажется, вы изволили спасти мне жизнь? — забирая из его рук стакан, шутливо поинтересовался Генрих.       — Да ну тебя!       — Почему же? Это так трогательно.       Иоганн быстро решил переменить тему, но хвалёный советский разведчик не смог скрыть своего смущения. На бледном, болезненном лице ярко выступили порозовевшие щёки. Шварцкопф про себя посчитал это не менее трогательным. Возможно, даже чуть больше, чем спасение собственной шкуры.       Состояние Вайса оставляло желать лучшего. Военврач из штаба не допустил его к работе после такой контузии, отправив на больничный. Иоганн же воспринял это как домашний арест. Запертый в четырёх стенах и прикованный к кровати он всё равно работал и параллельно читал лекции Генриху о том, как теперь тот должен себя вести. Первое же своё задание Генрих выполнил блестяще, играя перед Лансдорфом роль послушного мальчика. Итогом этого стал перевод Иоганна в Берлин. В цитадель нацизма. И не просто к кому-нибудь, а в распоряжение СД, к Шелленбергу.       После встречи со своими Иоганн вернулся поникший и хмурый. Штейнглиц на прощание подарил ему добротное английское виски, которое Вайс планировал выбросить, но в итоге Генрих имел счастье лицезреть картину, как он опрокинул примерно несколько стопок прямо из горла. Нервничает. После того, как возведённые огромные стены между ними разрушились, улавливать его настроение стало удивительно легко. Иоганн больше не закрывался, позволяя читать себя как открытую книгу. Хотя, привыкнув решать свои проблемы самостоятельно, не особо спешил делиться тем, что его мучает.              Одиночество опасная вещь, Генрих понимал по собственному опыту, поэтому не хотел оставлять Иоганна один на один с собой в подобные моменты.       Он подошёл к нему, забрал бутылку из рук и засунул в самый дальний угол серванта.       — Водка лучше, — откомментировал Вайс, вытаскивая из кармана штанов потрепанную пачку сигарет.       — Советскую не пробовал никогда. Надо будет исправиться, когда ваши разделаются с фюрером и компанией.       — Это да...       Иоганн с серьезным видом смотрел через окно поверх крыш домов куда-то на запад, в сторону Германии. Мысленно наверняка просчитывал то, что его может ожидать в логове зверя.       Генрих, не спрашивая разрешения, взял из чужой пачки сигарету, зажёг спичку и, встав чуть ли не вплотную к Вайсу, прикурил сразу две сигареты.       — Боишься? — спросил он, не отстраняясь.       Так можно было разглядеть россыпь мелких морщин вокруг уставших, немного грустных глаз. Цвет их напоминал ему воды Балтики. Иногда тёмные и вдумчивые, как волны во время шторма, а иногда ясные и лучистые, словно морская гладь под лучами высокого солнца. Красивые в своей переменчивости.       Губы его дрогнули в осторожной улыбке, взгляд смягчился. Вернулся из мыслей об опасном будущем в более безопасное настоящее. В временное затишье перед бурей.       — Не положено бояться, но боюсь,— признался открыто, без масок. — Но ты же рядом будешь, справимся.       Молча курили, глядя друг на друга, а Генрих все не отлипал от его глаз. Не зря, выходит, говорят, что они зеркало души.       Потому что Иоганн и сам был такой. Красивый в своей переменчивости.

***

      По приезде в Берлин Вайса забрали чуть ли не с трапа самолёта. Прежде, чем вновь с головой окунуться в фашистское пожарище, он позволил себе небольшую слабость. Оглянулся, сталкиваясь взглядом с Генрихом. Ни один мускул на лице его не дрогнул. Зато глаза... Для разведчика у него были поразительно выразительные глаза. Такую бурю Генрих видел в них впервые.       — Увидимся позже, — только и успел сказать, пока подозрительный тип в штатском не отвёл Иоганна к машине и не увез.       И опять, но уже не фигурально, Вайс стал для него далёким и закрытым.       Вилли встретил племянника приторно радушно, похвалил за выполнение задания, поздравил с возвращением домой.       Дом. А где он, этот дом? Точно не в служебной крепости с канцелярией на первом этаже. И не в одном уголке Рейха. Возможно, даже родная Рига уже не станет для него домом после всего.       Его пристанище находилось рядом с советским разведчиком, настоящего имени которого Генрих не знал. Вместе с ним он собирается сразить врага, а затем восстанавливать Германию, Латвию, страны, пострадавшие от действий кучки политических фанатиков, возомнивших себя властителями мира. Вместе с ним он будет воздвигать место, куда можно будет вернуться, спокойно работать, жить.       «Домом» может стать даже куст под забором. А дом только один. И Генрих нашёл его в этом немце, оказавшимся советским разведчиком, настоящее имя которого он непременно должен будет узнать.       После первых же суток, Вилли перестал обращать на Генриха какое-либо внимание, не подозревая, что тем самым развязывает ему руки. Под видом работы удавалось копировать целые папки документов. Он брал всё, что плохо лежало, внимательно изучал любую бумажку в кабинете дяди или на столах его подчинённых. Не существовало понятий "важно" или "менее важно", ему было важно вообще всё. Генрих собой гордился, когда в книжке-тайнике прибавилось страниц пятьдесят, если не больше.       Шелленберг держал своих людей на коротком поводке, поэтому Иоганна отпустили на прогулку только спустя полторы недели. Вайс на плод его труда даже не взглянул, отчитав за поспешность и недисциплинированность. Генрих повозмущался некоторое время, но быстро остыл, приняв доводы о том, что у них ещё нет четкого плана работы. Да и как тут долго злиться, когда он Иоганна не видел столько времени.       — Ладно, герр профессор. Я готов в любое удобное для вас время прослушать курс наук.       — Я рад, что у тебя такое хорошее настроение. Чем только оно вызвано?       — Свиданьем с тобой. Ну а ты чего веселишься?       С ним и жизнь поразительно красочней становилась, и жить хотелось. А его улыбка вселяла непоколебимую уверенность.       С некоторых пор Вайс в целом стал больше улыбаться, чем не мог не наслаждаться Шварцкопф.       — По тем же причинам, что и ты, — так же честно ответил Иоганн.       Решение проблемы связи выглядело как что-то гениальное. Прогулки со знакомыми девушками не вызывали бы подозрений ни в обществе, ни у начальства. Обменивайся нужно информацией, сколько хочешь. Но самое важное — можно было чаще видеться с друг другом, проверять, что всё в порядке, а потом расходиться и продолжать работать.       Так по-началу думал Генрих.       А потом в его уравнение добавилась переменная, которую он не учёл. И не мог учесть, потому что ни разу подобного не испытывал.       Иоганн был так учтив и обходителен с Шарлоттой, болтавшей ему обо всём без умолку, что совершенно не замечал весь вечер Генриха. Или делал вид, что не замечает, чтобы не оскорбить фрау. Шварцкопфа не устраивал любой из этих вариантов. Его вообще вся эта ситуация в целом перестала устраивать, как только Шарлотта взяла под ручку Иоганна.       Это выглядело по-детски нелепо, из-за чего становилось вдвойне отвратительно. Они здесь не в игры играют и уже взрослые люди, чтобы с девушками водить близкую дружбу. В конце концов, идея этого спектакля принадлежала лично Генриху. Но размышления выходили из мысли о том, что он будет видеться с Иоганном, а не кто-то посторонний будет забирать его.       Со всеми этими скандалами, проверками на верность, переживаниями Генрих перестал понимать, кто они друг другу. Потому что, помимо всего прочего, были искренние взгляды, отчаянные касания и хрупкие клятвы. Генрих принял из рук Иоганна щит и меч, взамен отдав ему свою жизнь. И сердце. Заменил одну зависимость другой. Столько же губительной, сколько являющейся единственным доступным ему лекарством.       В машине на обратном пути Шварцкопф даже не пытался скрыть своего недовольства, напряжённо вглядываясь в Вайса через зеркало заднего вида. Тот, в свою очередь, тоже был не шибко расслаблен, хотя вождение автомобиля никогда не было для него какой-то трудностью. Никто не проронил не слова, пока не отъехали подальше от дома семейства Румпф, а затем Генрих не выдержал.       — По-видимому, Шарлотта произвела на тебя впечатление?       Иоганн кивнул. Даже не посмотрел на него.       — Что ж, ладно, пожалуйста! Встречайтесь, сколько хотите! Она хорошая девушка, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди.       Вид разрушенных от бомбёжки улиц был ничуть не лучше паршивого настроения. Генрих упрекал себя за свое поведение и за мысли. Шарлотта же и впрямь хорошая, не виновата ни в чем. То, что он сам выдумал, лично его проблемы и никто не обязан ему ничем. Иоганн, может быть, со всеми так себя ведет, а Генрих так на этом зациклился.       Так ли важно, определить точную грань их взаимоотношений, если взамен можно потерять и то, что имеется?       Стало быть, важно, но Иоганн тоже важен.       — Не будет никаких встреч, — прервал поток самокритики этот самый Иоганн.       — От чего же?       — У неё расстроены все нервы, при волнении говорит больше, чем следовало бы, и... Генрих, посмотри на меня.       Шварцкопф нехотя опять глянул в зеркало, поймав в нём улыбающийся взгляд. И растерялась куда-то вся злость от прошедшего вечера.       — Ты бы своё лицо видел. Никуда я от тебя уже не денусь. Вместе начали, вместе и закончим.       Единственный вопрос, который мучил его всё это время, он выпалил сразу, не обдумав. Зная, что будет понят.       — В каком смысле "вместе"?       Вайс хоть и сосредоточился опять на дороге, ответил просто и естественно.       — Во всех смыслах.       И всё стало предельно ясно.       Когда приехали на Фридрихштрассе, Генрих положил подбородок ему на плечо, проговорил негромко, будто вооруженная охрана у дверей могла услышать.       — Иоганн, я поцеловать тебя хочу.       Вайс вздохнул как-то тяжело и запустил руку ему в волосы, спутывая белые пряди идеальной прически.       — Не сейчас, успеется. Тебе пора.       Вопреки запрету, Генрих дотянулся губами до открытого участка шеи, а потом быстро выскочил из машины, чтобы избежать нравоучений о том, как необходимо разведчику держать себя в руках.       Себя то держал, а вот сердцу не прикажешь.       Генрих чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

***

      Согласно срокам, Иоганн должен был со дня на день вернутся из Швейцарии обратно в Германию. Но вместо него на порог пришли люди из гестапо. С фотографиями обгоревшего трупа в такой до боли знакомой одежде.