Мальчик в моей студии

Вечер вполз в ателье незаметно, серый и липкий, как влажная марля. Деммиль почти закончила подшивать подол — оставалось всего ничего, но пальцы вдруг отказались слушаться. Она откинулась на спинку стула, потерла переносицу. Фрезии за день поникли, опустили головки, но запах ещё держался — сладкий, настойчивый, совсем как он. Она перевела взгляд на вазу — ножницы и сантиметровая лента, торчащие между стеблями, выглядели нелепо, но она так и не переставила цветы. Не потому, что не успела. Просто не захотела. Колокольчик звякнул. Она взглянула на часы — половина восьмого. — Мы закрываемся через полчаса, — сказала она, не оборачиваясь. — Приходите завтра с десяти. — Я не за платьем. Она всё-таки обернулась. Вильям стоял в дверях, всё ещё в школьной форме — серый пиджак поверх чёрной футболки, галстук ослаблен и сбит набок. Волосы растрёпаны, будто он бежал всю дорогу от самой Академии. На щеке — чернильное пятно, он даже не заметил. — Уроки закончились, — сказал он быстро, перехватив её взгляд. — Честно. В три. Я сразу сюда. — Я вижу. Он мял в руках край пиджака, переминался с ноги на ногу, и Агнес вдруг отчётливо поняла: сейчас он снова уйдёт. Скажет что-нибудь неловкое, пожелает хорошего вечера и уйдёт в темноту, оставив её с этими дурацкими фрезиями. — Там… — начал он и запнулся. — В «Ривьере» старые фильмы показывают. «Римские каникулы». Ты говорила, что любишь. И они сегодня, в девять. Тишина. Где-то в соседнем помещении этажом выше загудел лифт, послышались шаги, приглушённый смех. Обычный вечер обычного дома. — Я работаю, — сказала Агнес. — Ты работаешь всегда, — вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать. Он тут же прикусил губу, но слово уже упало в воздух и повисло между ними, тяжёлое и слишком честное. Агнес медленно отложила ткань. Провела пальцем по шву недошитого платья — ровному, аккуратному, идеальному. Ей потребовалось десять лет, чтобы научиться так шить. Ни одной лишней нитки. Ни одного неверного стежка. — Пожалуйста, — тихо сказал Вильям. — Я больше не буду приходить. Если ты не хочешь. Я просто… Я подумал, вдруг ты захочешь посмотреть фильм. Не со мной даже. Просто фильм. А я буду сидеть тихо, честно. И завтра в школу, я не опаздываю, правда, у меня всё сдано, я даже историю костюма переписал на четыре, ты не думай… — Вильям. Он замолчал. Поднял взгляд. В полумраке ателье, где горела только лампа над машинкой, его глаза казались почти прозрачными. — Ты уже купил билеты. Это не было вопросом. Он покраснел. Даже в полумраке было заметно, как краска заливает шею, щёки, кончики ушей. — Два, — признался он. — Я думал, может, ты не захочешь, и тогда я просто… ну, схожу один. Фильм же хороший. — Два билета. На «Римские каникулы». На сегодня. — Да. — Сколько? — Двадцать долларов, — выдохнул он. — За двоих. Она смотрела на него долго. Так долго, что он перестал дышать совсем. Где-то внутри неё, глубоко под слоями «надо», «правильно» и «нельзя», что-то тонко хрустнуло. Не стена рухнула. Скорее, в этой стене образовалась маленькая трещина — размером с билет в кино. — До девяти пятнадцать минут, — сказала она. — Я не успею даже переодеться. — Ничего страшного, — выдохнул он. — Там все по-разному ходят. Она не ответила. Накинула тонкое пальто — то самое, которое сшила себе прошлой осенью, серое, с неожиданно яркой алой подкладкой, будто нарочно спрятанной ото всех. Вильям заметил. Ничего не сказал, но уголок губ дрогнул. — Идём, — сказала Агнес. — Иначе опоздаем. --- «Ривьера» встретила их светом и гулом. Вечер среды, эскалаторы гудят, в фуд-корте пахнет попкорном и хот-догами. Очередь к кассе тянулась до самого входа, и Вильям, схватив её за рукав, потянул к автомату. — Я заранее распечатал, — объяснил он, доставая из рюкзака помятые билеты. — Чтобы не стоять. Тут всё равно никто не проверяет. Он купил большой сладкий попкорн и колу, хотя она сказала, что не хочет. Поставил стакан на подлокотник между ними, и они сидели в мягких креслах, и вокруг были обычные люди, обычный вечер, обычное кино. Фильм она знала почти наизусть. Знала, как принцесса Анна сбегает из дворца, как ест мороженое на испанской лестнице, как танцует на барже, как потом смотрит на репортёра долгим взглядом, в котором прощание длиннее всей её королевской жизни. Вильям сдержал слово — сидел тихо. Почти не дышал. Только когда на экране принцесса сказала: «Я не знаю, как прощаться. Я никогда не умела», — он вдруг повернул голову и посмотрел на Агнес. Она чувствовала этот взгляд кожей. Смотрела прямо перед собой, на чёрно-белую Одри Хепбёрн, которая улыбалась сквозь слёзы. — Я не умею тоже, — очень тихо сказала она. Так тихо, что он мог бы не услышать. Но услышал. И тогда, в темноте кинозала, под тихую музыку и звук проектора, он потянулся и осторожно, кончиками пальцев, накрыл её руку, лежащую на подлокотнике. Агнес медленно, очень медленно перевернула ладонь. И позволила его пальцам сплестись со своими. Это длилось секунду. Или вечность. На экране Грегори Пек что-то говорил, камера показывала Рим, люди в зале жевали попкорн, а Вильям сидел, боясь пошевелиться, и сжимал её руку так, будто она была единственным, что удерживает его на земле. — Спасибо, — выдохнул он одними губами. Она чуть сжала его пальцы в ответ. --- Фильм кончился. Зажгли свет. Люди засобирались, зашуршали упаковками, потянулись к выходу. А они всё сидели, и он всё держал её руку. — Нам пора, — сказала Агнес. Голос прозвучал хрипло. — Да, — сказал он, но не отпустил. Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Его — длинные, тонкие, с обкусанными ногтями. Её — с лёгкими шрамами от иголок и булавок. — Вильям. — Я знаю, — сказал он быстро. — Я знаю, что тебе это не нужно. Что я… что всё это… Но я не могу иначе. Я пытался, честно. Я не приходил три дня в прошлом месяце, помнишь? Я сказал себе: всё, хватит, она не хочет. И не приходил. А потом понял, что если не приду, то просто сойду с ума. Потому что тогда у меня вообще ничего нет, кроме школы и дома, а там… — он запнулся, сглотнул. — Неважно. В общем, я не могу иначе. Прости. Она смотрела на него. На его растрёпанные волосы. На пиджак, великоватый в плечах. На то, как он сжимает её руку — будто боится, что она исчезнет. Он сказал: «Там… неважно». Но она вдруг поняла, что это и есть самое важное. То, что он не говорит. То, от чего он сбегает в её ателье с букетами нелепых фрезий. — Ты не пытался, — сказала она. Он поднял голову, растерянный. — Что? — Ты сказал, пытался не приходить. Три дня. Это не попытка, Вильям. Попытка — это год. Или два. А три дня — это просто испуг. Он смотрел на неё, не понимая. — Ты хочешь, чтобы я не приходил год? — спросил он тихо. — Нет, — сказала Агнес. — Я хочу, чтобы ты перестал извиняться за то, что приходишь. --- Она почти закрыла дверь ателье, когда поняла, что он всё ещё стоит на крыльце. Ноябрьский ветер трепал его волосы, пиджак нараспашку, галстук совсем развязался и висел как верёвка. — Ты замёрзнешь. — Мне не холодно. — Врёшь. — Немного. Она вздохнула. Сделала шаг назад, придерживая дверь. — Заходи. Чай будешь? Он вошёл. Агнес включила чайник. Достала две кружки. — У тебя завтра школа, — сказала она, насыпая заварку. Он что-то просычал в ответ. — Вставать рано. — Я привык. Она поставила перед ним кружку. Он обхватил её ладонями, согреваясь, и вдруг улыбнулся — устало, но светло. — Я сегодня сяду на первый автобус, — сказал он. — Никогда не радовался первому автобусу. А сегодня буду. — Почему? — Потому что буду вспоминать кино. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. За стеклом качались голые ветки, фонарь мигал, на той стороне улицы хлопнула дверь подъезда. — Вильям. — М? — В кино. Ты хотел меня поцеловать? За её спиной воцарилась тишина. Такая полная, что было слышно, как тикают часы на стене и как где-то далеко, за несколько кварталов, сигналит машина. — Да, — сказал он наконец. Голос сел совсем, сорвался на шёпот. — Хотел. — Почему не поцеловал? Долгая пауза. Она слышала, как он дышит — неровно, сбивчиво. — Потому что ты бы не разрешила. И тогда она рассмеялась. Нет, не так. Сначала у неё дрогнули губы. Потом она прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержаться, но смех уже прорывался — глухой, хриплый, какой-то неправильный. А потом её прорвало. Она смеялась — и не могла остановиться, и слёзы уже текли по щекам, и она пыталась их стереть, но они всё текли и текли, и она смеялась сквозь них, захлёбываясь, качая головой. Вильям смотрел на неё растерянно, испуганно, не понимая, что он сказал не так. — Агнес?.. Я… я что-то не то? — Ты придурок, — выдохнула она сквозь смех и слёзы. — Господи, какой же ты придурок. Она смеялась — и не могла объяснить, почему. Потому что всё это было так нелепо. Потому что он стоял перед ней, красный как рак, и ждал разрешения, как будто она была королевой, а он — рыцарем, который не смеет ступить на ступеньку трона. Потому что она строила стены десять лет, а он пришёл с дурацкими фрезиями и просто ждал. Ждал, когда она скажет «можно». — Ты ждал разрешения, — проговорила она, вытирая слёзы. — Целый год носил цветы, смотрел на меня щенячьими глазами — и ждал, когда я скажу «можно»? — А что мне было делать? — спросил он растерянно. — Целовать без спроса? А вдруг бы ты рассердилась? Ты бы вообще перестала со мной разговаривать, ты же строгая, я знаю. Я не хотел, чтобы ты… Он не договорил. Потому что она снова засмеялась — и потянулась к нему сама. Этот поцелуй был другим. Не тем робким прикосновением, которое он представлял в темноте кинозала. Она целовала его сама — крепко, отчаянно, почти сердито, и он даже не успел закрыть глаза. Её щека — всё ещё мокрая от слёз, сама — всё ещё вздрагивающая от смеха. — Ты придурок, — повторила она. — Самый упрямый придурок, которого я встречала. — Это плохо? — Это невыносимо, — сказала она. И улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему, открыто, без защиты. — Но, кажется, я к этому привыкаю. — Можно я завтра приду? — спросил он. — После уроков. Я быстро сделаю домашку. Я честно. — Приходи, — сказала Агнес. — Я буду шить. — Я посижу тихо. — Знаю. — Я могу чай наливать. Или пол подметать. Или… — Вильям. — Да? — Просто приходи. --- Он ушёл в половине двенадцатого. Чай давно остыл в его кружке, но он так и не сделал ни глотка — только держал ладони, греясь о керамику, и смотрел, как Агнес шьёт. Она не просила его уходить. И он не спрашивал, можно ли остаться. Перед дверью он замешкался, натягивая пиджак — тот снова сбился на плече, галстук болтался где-то под лопаткой. Агнес шагнула к нему, взялась за концы чёрной ткани и расправила узел. Он замер, глядя на её пальцы у своего воротника. — Ты даже это умеешь, — выдохнул он. — Это не сложнее, чем шов «козлик», — сказала она. Поправила лацкан. Отступила на шаг. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — отозвался он. Сделал шаг к двери, остановился, обернулся. — Агнес. — М? — Я сегодня не усну. Она ждала. — Потому что, — он говорил медленно, подбирая слова, — я думал, что никогда. Что я всегда буду тем мальчишкой, который приносит цветы, а ты будешь вежливо их брать и ставить в вазу с ножницами. И это всё. И это было нормально. Я привык. А теперь… — он запнулся. — Теперь я не знаю, как завтра вставать и делать вид, что ничего не изменилось. Потому что изменилось. Всё. Он не просил ответа. Просто сказал — и вышел. Агнес стояла у двери, глядя на колышущуюся штору. Потом медленно прошла к окну. Зажгла настольную лампу — ту, что у машинки, — и долго сидела в тишине, глядя на улицу. Фонарь всё так же мигал. Голые ветки всё так же качались. Она думала о том, что сказал Вильям. «Я привык». Она тоже привыкла. Привыкла быть одна в этом ателье, привыкла закрывать аренду в ноль, привыкла пить чай в тишине, привыкла к тому, что никто не ждёт её вечером. Десять лет привыкания. И вот пришёл мальчишка с букетом и одним вопросом, на который она не знала ответа десять лет: а что, если можно иначе? Она опустила взгляд на свои руки. Шрамы от иголок, сухая кожа, пальцы, которые держали иглу дольше, чем чью-то ладонь. Она почти не заметила, как уснула — прямо в кресле, уткнувшись лицом в сгиб локтя. --- Утром, открывая ателье, она нашла на крыльце фрезии. Не букет — один стебель, перевязанный белой ниткой. Рядом — мятая записка, вырванная из тетради в клетку. «В вазе с ножницами они завяли. Я купил новые. Поставь куда-нибудь ещё, если хочешь. Но если не хочешь — тоже ничего. Я пойму. В.» Она постояла минуту, глядя на неровные буквы. Потом отворила дверь, прошла вглубь ателье и достала с верхней полки узкую стеклянную вазу — ту, которую привезла из дома год назад и так ни разу не использовала. Налила воды. Поставила фрезии. Ваза стояла на подоконнике, в самом центре, где её видно с улицы. В одиннадцать заглянула клиентка — выбирала ткань для вечернего платья. Агнес разложила образцы, обсуждала фасон, снимала мерки. Говорила ровно, спокойно, профессионально. Но краем глаза всё время ловила отражение белых цветов в стекле. В час дня колокольчик звякнул снова. Вильям стоял на пороге — уже без пиджака, в одной футболке, с рюкзаком за спиной. В руках — два бумажных стаканчика. — Там капучино, — сказал он. — И один с сиропом, но я забыл, с каким ты любишь, поэтому взял карамельный. Можно было взять два обычных, но вдруг ты захочешь сладкий, я подумал… — Карамельный, — перебила она. — Я люблю карамельный. Он выдохнул. Подошёл к столику у окна, поставил стаканчики. Увидел вазу с фрезиями. Замер. — Ты… — начал он и не закончил. — Да, — сказала Агнес. — Поставила. Он смотрел на цветы так долго, что она уже собралась что-то сказать — резкое, отвлекающее, привычное. Но он вдруг улыбнулся. Не благодарно и виновато, как обычно. А просто — светло. Будто у него внутри что-то включилось, какая-то давно сломанная лампочка. — Я сегодня историю сдал на пять, — сказал он. — По костюму. Про кринолины. Ты не представляешь, сколько я про них выучил. У меня теперь вся голова этими кринолинами забита. — И зачем тебе кринолины? — спросила она, пряча улыбку в стаканчик с капучино. — Чтобы было, о чём с тобой говорить, — признался он. И добавил тихо: — Ну и вообще. Интересно же. Как раньше женщины ходили в таких юбках — уму непостижимо. Агнес пила кофе и слушала его сбивчивый рассказ про каркасы из китового уса, про турнюры, про то, как викторианские модницы чуть не задохнулись в корсетах, а он говорил и говорил, путался в датах, перевирал термины — и она вдруг поймала себя на том, что ей нравится это слушать. Не потому, что он рассказывал правильно. А потому, что он старался. Колокольчик звякнул. Вошла ещё одна клиентка, пожилая дама с образцом кружева. Вильям тут же вскочил, схватил свой стаканчик и рюкзак. — Я пойду, — сказал он быстро. — Ты работай. Я вечером зайду, можно? — Вечером я закрываюсь в семь. — Я в семь успею. — Тогда успевай. Он кивнул, метнулся к двери — и уже на пороге обернулся. — Агнес. — Что? — Спасибо за вазу. И вышел, прежде чем она успела ответить. Пожилая дама проводила его взглядом, перевела глаза на Агнес, на фрезии на подоконнике, на два стаканчика из-под кофе. — Сын? — спросила она доброжелательно. — Нет, — сказала Агнес. Помолчала. — Клиент. — Ах, клиент, — понимающе протянула дама. И ничего больше не сказала. --- В семь вечера он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Ноябрь темнел быстро, фонари уже горели, и в их жёлтом свете он казался совсем мальчишкой — тонкий, длинный, с рюкзаком, в котором, наверное, лежали несделанные уроки. Агнес закрыла дверь, повернула ключ в замке. — Проводишь меня до остановки? — спросила она. Он моргнул. Кивнул. Они пошли рядом — не касаясь друг друга, но так близко, что их плечи почти соприкасались при каждом шаге. Он нёс её сумку. Она позволила. На углу, у киоска с цветами, он вдруг остановился. — Можно? — спросил он, кивнув на витрину. — Ты опять? — Последние в этом году, — сказал он серьёзно. — Скоро зима, фрезий не будет до весны. Она вздохнула, но не стала возражать. Он купил маленький букет — перевязанный бечевкой, с каплями воды на лепестках. Протянул ей. Она взяла. — Ты потратишь на меня все карманные деньги, — сказала она. — Уже потратил, — легко ответил он. — Ещё год назад. Подошёл автобус. Агнес ступила на подножку, обернулась. — Завтра я работаю до шести, — сказала она. — В субботу тоже. — Я приду.