Мальчик в моей студии

После того как дверь закрылась за ним, в ателье воцарилась та самая, долгожданная тишина. Но теперь она была другой. Раньше она была наполнена лишь ожиданием работы — ровным гулом машинки и мерным тиканьем часов. Теперь же в ней звенел отзвук его голоса, пахло фрезиями, и солнечный луч, в котором он только что стоял, казался теперь пустым и бесполезным. Агнес вернулась к машинке. Пальцы сами нашли ткань, нога легла на педаль. Механический стежок застучал, заполняя пространство, пытаясь заглушить назойливый внутренний диалог. Она шила платье для невесты — белый шелк, который должен был означать счастье и новое начало. Ирония не ускользнула от неё. Её собственные начала были такими осторожными, такими огороженными высокими стенами из прагматизма и страха. Взгляд снова и снова цеплялся за вазу. Фрезии. Летние, беззаботные. Они кричали о чувствах, которые она не просила и не хотела принимать. Она ткнула иглой в ткань резче, чем нужно. Пришлось распускать шов. «Он же ребенок, — сурово напомнила она себе, глядя на искаженное отражение в полированном корпусе машинки. — Глупый, наивный ребенок, который не знает, во что играет». Но тут же всплыла другая картинка: не его щенячий восторг, а та самая усталость в его глазах. Та усталость, которая не по годам. Та, что бывает не от беготни по улицам, а от чего-то внутри. Она её узнавала. В себе. Это и было самым опасным. Не его ухаживания, а это мимолетное, предательское узнавание. Как будто в его незрелом отражении она уловила отсвет своей собственной, давно похороненной уязвимости. Она встала, подошла к огромному окну. Улица жила своей жизнью. Люди спешили по делам, машины проносились мимо, мир был огромен и безразличен. Где-то там сейчас брел он, с опущенной головой и надеждой, которая медленно превращалась в обиду. А здесь стояла она, в своей стеклянной клетке — безопасной, предсказуемой, одинокой. Рука сама потянулась к телефону. Проверить, не написала ли заказчица. Нет. Никто. Только реклама и счет за электроэнергию. Тишина снова навалилась, но теперь она была тягучей и гулкой, как перед грозой. В ней слишком четко звучали мысли. О том, что бизнес едва сводит концы с концами. О том, что страх — не лучший советчик, но зато надежный охранник. О том, что иногда, в самые тихие моменты, ей хотелось не чаю у окна, а живого голоса. Не обязательно его. Просто — живого. Она резко развернулась, отправилась на крохотную кухню-нишу, чтобы снова поставить чайник. Действие ради действия. Ритуал, чтобы вернуть контроль. Пока вода закипала, она смотрела на свои руки — умелые, с легкими шрамами от иголок и булавок, немного усталые. Эти руки могли создать красоту для других. Могли закрыть аренду. Могли оттолкнуть того, кто принес ненужные цветы. Но могли ли они когда-нибудь что-то принять? Не заказ, не деньги, а что-то ненужное, невыгодное, неразумное? Что-то вроде этих фрезий? Чайник завизжал, разрывая ход мыслей. Агнес вздрогнула, будто пойманная на чем-то запретном. «Нет, — мысленно, почти вслух, сказала она, наливая кипяток в кружку. — Не могут». Она вернулась к машинке, к белому шелку, к своему правильному, одинокому миру. Но когда она снова взялась за работу, её движения были чуть медленнее, а взгляд раз в минуту непроизвольно скользил к желтым пятнышкам цветов на краю стола. Они напоминали далекое, почти забытое солнце. То, что светило до того, как она построила свои стены.