Шляпа для короля

Солнце уже вовсю лезло в окна, когда Кили и Фили наконец выползли из своих комнат. Оба сонные, волосы торчком, в одинаковых мятых рубахах навыпуск. Кили первым учуял запах кофе и свежих лепёшек — Ясенька всегда пекла их по утрам, когда была в хорошем настроении. А сегодня настроение у неё явно было… очень хорошим. Они ввалились на кухню одновременно, как два щенка, почуявшие мясо. — Доброе утро, тётя Ясень! — Кили широко улыбнулся, но тут же замер. Его взгляд упал на шею Торина. Тот стоял у плиты, спиной к ним, в расстёгнутой на три пуговицы рубахе, спокойно перекладывал лепёшки на тарелку. Фили, который уже тянулся за кувшином с молоком, тоже застыл. Потом медленно поставил кувшин обратно. — Дядя Торин… — начал он очень осторожно, — а что это у тебя на шее? Торин даже не обернулся сразу. Только плечи чуть дрогнули — то ли от смеха, то ли от напряжения. Ясенька, сидевшая за столом с кружкой в руках, подняла взгляд. Лицо спокойное. Слишком спокойное. — Пчела, — ответила она ровно, не моргнув глазом. — Очень злая. Ночью залетела в комнату. Решила, что Торин — цветок. Кили моргнул. Один раз. Два. — Пчела… — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус. — В три часа ночи. В вашей спальне. — Именно, — подтвердила Ясенька, отпивая кофе. — Мы её потом выгнали. Долго. Фили присел на лавку напротив неё, склонил голову набок, как щенок, который пытается понять, почему хозяин врёт. — А почему тогда у тебя, тётя Ясень, на ключице… тоже красное пятно? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Пчела была… двуглавая? Ясенька поставила кружку на стол. Медленно. Очень медленно. Торин наконец повернулся. На лице — идеальная маска невинности. Только глаза блестят. — Фили, — сказал он мягко, — не все пчёлы одинаковые. Некоторые… кусаются по-другому. Кили резко выдохнул через нос — почти фыркнул. — Вы серьёзно? — он посмотрел на Ясеньку, потом на Торина, потом снова на Ясеньку. — Вы женаты уже… сколько? Семь лет? Восемь? И до сих пор… пчёлы? Ясенька пожала плечами. — Бывает. Фили вдруг покраснел до ушей. Понял. Всё понял. И от этого стало ещё хуже. — О-о-ох, — протянул он, закрывая лицо руками. — Мы… мы вчера ничего не слышали. Честно. Совсем ничего. — А мы и не шумели, — спокойно заметил Торин, ставя тарелку с лепёшками на стол. — Мы… культурные люди. Кили не выдержал. Уронил голову на стол и захохотал — громко, заразительно, так, что даже стёкла задрожали. — Культурные! — выдавил он сквозь смех. — С пчёлами! В три часа ночи! Культурные! Фили всё ещё прятал лицо в ладонях, но плечи его тряслись. — Я… я теперь не смогу есть мёд, — пробормотал он трагически. — Никогда. Ясенька наконец улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Торина всегда замирало сердце: чуть кривой, тёплой, с лёгкой насмешкой. — Ешьте лепёшки, пока горячие, — сказала она. — А пчёлы… пчёлы больше не прилетят. Мы их… отравили. Торин сел рядом с ней, положил руку ей на талию — привычно, спокойно, как делал это тысячу раз за эти годы. Но сегодня в этом жесте было что-то новое. Не просто привычка. Уверенность. Та, которая приходит, когда уже не нужно ничего доказывать. Кили поднял голову, вытер слёзы от смеха. — Знаете что? — сказал он вдруг серьёзно. — Я рад. Правда рад. Вы… вы всё ещё смотрите друг на друга так, будто только вчера поженились. Это… круто. Фили кивнул, всё ещё немного красный. — Да. Круто. Только… в следующий раз… предупреждайте, если пчёлы опять прилетят. Мы тогда… уйдём ночевать в сарай. Заранее. Торин засмеялся — тихо, но от души. Ясенька покачала головой, но глаза её светились. — Договорились, — сказала она. — А теперь ешьте. И не смейте больше спрашивать про пчёл. Никогда. Братья переглянулись. Потом синхронно кивнули. — Никогда, — хором пообещали они. Но когда Ясенька отвернулась, чтобы налить ещё кофе, Кили наклонился к Торину и одними губами прошептал: — Восемь лет, дядя. Восемь. А вы всё ещё… как молодожёны. Торин только улыбнулся — медленно, счастливо. — А ты думал, брак — это когда всё заканчивается? Кили покачал головой. — Нет. Я думал — это когда начинается по-настоящему. И в кухне повисла тишина — тёплая, светлая, полная запаха лепёшек и кофе. И двух пар глаз, которые смотрели друг на друга так, будто видели впервые. Даже спустя восемь лет.