Шляпа для короля

Луна висела низко, почти касаясь крыши сарая. В саду пахло влажной землёй, мятой и нагретым за день деревом. Окно в комнате Ясеньки было приоткрыто, занавеска едва шевелилась. Торин вошёл бесшумно — босиком, в одной рубахе и штанах, волосы растрёпаны, как будто он весь вечер провёл пальцами в них. Закрыл дверь за собой медленно, чтобы не скрипнула задвижка. Ясенька сидела на краю кровати в длинной сорочке, колени собраны, руки обхватывают ноги. Свет от единственной свечи падал ей на щёку и шею. Она не обернулась сразу. — Я же сказала «потом обработаю или закрашу», — голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — А ты уже здесь. Торин подошёл ближе, остановился в шаге. — А я услышал только «сегодня ночью пошалим?» — ответил он тихо, почти шёпотом. — Остальное… потерялось где-то по дороге. Она наконец посмотрела на него. В глазах — смесь насмешки и чего-то гораздо более опасного. — Дурак. — Твой. Ясенька медленно поднялась. Один шаг — и она уже стояла вплотную. Пальцы легли ему на грудь, прямо поверх сердца — почувствовать, как оно колотится. — Последний шанс уйти, — сказала она серьёзно. Торин накрыл её ладонь своей. — Уже поздно. Она толкнула его — не сильно, но уверенно. Он послушно отступил назад, пока не упёрся спиной в стену. Ясенька прижалась всем телом, губы почти касались его губ, но не целовала — дразнила дыханием. — Тогда молчи, — прошептала она. — И делай, что я скажу. Он кивнул — один раз, резко. Её руки скользнули под рубаху, ногти слегка царапнули кожу по бокам. Торин выдохнул сквозь зубы — коротко, сдавленно. Она потянула ткань вверх. Он поднял руки, помогая. Рубаха упала на пол. Теперь уже её очередь. Торин провёл ладонями по её плечам, зацепил тонкие бретели сорочки и медленно стянул их вниз. Ткань сползла, обнажая ключицы, грудь, живот. Он замер на секунду, просто смотрел — глаза тёмные, зрачки расширены. — Красивая… — выдохнул он, почти неосознанно. Ясенька ответила не словами — притянула его за шею и наконец поцеловала. Поцелуй вышел жёстким, голодным. Языки встретились сразу, без прелюдий. Он застонал ей в рот — низко, протяжно: «мммх…», пальцы впились в её бёдра. Она ответила тем же — коротким, резким «н-нх», когда он прикусил её нижнюю губу. Они двигались к кровати почти вслепую, не разрывая поцелуя. Ясенька толкнула его на спину — он упал на простыни, потянул её за собой. Она оседлала его бёдра, сорочка окончательно сползла до талии. Торин провёл ладонями по её спине — от лопаток до поясницы, потом ниже, сжал ягодицы. Она выгнулась, голова запрокинулась. — А-а-ах… — вырвалось у неё тихо, но очень отчётливо. Он перевернул её на спину одним движением. Теперь уже он сверху. Губы скользнули по её шее, вниз по ключице, потом к груди. Когда он взял сосок в рот и слегка потянул языком — Ясенька вцепилась пальцами в его волосы и выдохнула длинно, с дрожью: — Торин… ммм… да… Он спустился ниже — по рёбрам, по животу, оставляя влажные следы поцелуев. Когда добрался до бёдер, она уже дрожала. — Не дразни… — почти приказ. Он не послушался. Провёл языком по внутренней стороне бедра — медленно, очень близко к тому месту, где она уже была влажной. Ясенька дёрнулась, бёдра сами раздвинулись шире. — Пожалуйста… — вырвалось у неё неожиданно тихо. Торин поднял взгляд — глаза блестят. — Просишь? — Да… — она почти зарычала. — Сейчас же. Он подчинился. Язык прошёлся по ней — длинно, медленно, потом быстрее, круговыми движениями. Ясенька выгнулась дугой, пальцы сжали простыню. — А-а-ах… Торин… вот так… н-н-нх… глубже… Он добавил пальцы — один, потом два, медленно двигая ими в ритме языка. Её стоны стали громче, прерывистей: — Да… да… мммх… ещё… о-ох… Она кончила внезапно — тело напряглось, бёдра сжали его голову, из горла вырвался долгий, срывающийся стон: — А-а-а-аххх…! Торин не останавливался, пока она не обмякла, тяжело дыша. Потом поднялся, стянул с себя последние штаны. Ясенька потянулась к нему, обхватила ладонью его член — горячий, твёрдый, уже влажный на кончике. Провела рукой вверх-вниз — медленно, дразняще. Торин зажмурился, выдохнул сквозь зубы: — Ясень… если так продолжишь… я не выдержу… — И не надо, — она потянула его ближе. — Войди. Он вошёл одним медленным, глубоким движением. Оба замерли на секунду. Потом она обхватила его ногами, притянула ещё глубже. — Двигайся… — шепнула она ему на ухо. И он двинулся — сначала медленно, чувствуя каждый сантиметр, потом быстрее, резче. Кровать скрипела в такт. Их стоны смешивались: — Ммм… ах… Ясень… ты… такая… тёсная… — Торин… сильнее… да… вот так… н-н-ах! Он ускорился, вбиваясь глубже. Её ногти впились ему в спину, оставляя красные полосы. Она кусала его плечо, чтобы не кричать слишком громко. — Кончаю… — простонала она, когда волна накрыла её снова. — Торин… вместе… Он рыкнул — низко, по-звериному — и кончил следом, вжимаясь в неё до предела, пульсируя внутри. Долгий, протяжный стон: — А-а-ахх… любимая… Они лежали, тяжело дыша, переплетённые. Пот стекал по вискам. Сердца колотились в унисон. Через несколько минут Ясенька тихо засмеялась — хрипло, устало. — Если Кили и Фили услышат… я тебя точно закрашу. Навсегда. Торин уткнулся носом ей в шею, улыбнулся в кожу. — Тогда пусть думают, что у нас секс в саду был… днём. Она шлёпнула его по плечу. — Идиот. — Твой. Она не стала спорить. Просто прижалась ближе.

***

Они не размыкали объятий сразу. Торин лежал на спине, Ясенька — поперёк него, щека прижата к его груди, слушала, как сердце постепенно успокаивается: из бешеного галопа — в тяжёлый, глубокий ритм, как после долгого бега по холмам. Его рука медленно гладила её по спине — от шеи до поясницы и обратно, будто вычерчивал невидимую карту, которую только что открыл. Тишина была густой, но уже не напряжённой. В ней помещалось дыхание, редкие вздохи, шорох простыни, когда кто-то из них чуть шевелился. Ясенька первой нарушила молчание — голосом тихим, почти сонным. — Я думала… будет громче. Она усмехнулась в его кожу. — Крики, мебель падает, соседи просыпаются. Торин тихо хмыкнул. Пальцы запутались в её волосах. — Мы оба слишком хорошо знаем, как тихо надо уметь. Он помолчал. — А ещё… я боялся, что если закричу слишком громко — ты меня выгонишь. Снова. Она подняла голову, опёрлась подбородком о его грудину, посмотрела прямо в глаза. — Я не выгоняю тех, кто слушает предупреждения. Взгляд у неё был мягче обычного. Не размягчённый — просто… открытый. Без привычной брони из иронии и острых углов. Торин провёл большим пальцем по её скуле. — А если я больше не буду их нарушать? — Тогда скучно станет, — ответила она почти мгновенно. Но тут же добавила тише: — Хотя… нет. Не станет. Он приподнялся на локте, чтобы лучше видеть её лицо. Свеча почти догорела — пламя дрожало, отбрасывая тёплые тени на её щёки, губы, ключицы. — Ясень… — начал он и замолчал, будто слова застряли. Она не торопила. Просто ждала, чуть наклонив голову. — Я не умею говорить красиво, — наконец выдавил он. — Но… я не хочу, чтобы это было один раз. И не хочу, чтобы завтра ты снова провела эту чёртову границу ладонью по дереву и сказала «проверка окончена». Ясенька долго молчала. Потом медленно потянулась и коснулась губами уголка его рта — не поцелуй даже, а просто касание. — Границу я проведу ещё раз, — сказала она спокойно. — Но уже не между нами. Между нами и всем остальным миром. Торин закрыл глаза. Выдохнул длинно, будто сбрасывал с плеч что-то очень тяжёлое. — Значит… можно остаться? Она легла обратно ему на грудь, обхватила рукой за талию, прижалась всем телом — тесно, надёжно. — Можно. Пауза. — Но если Кили утром полезет с вопросами «а почему у дяди Торина на шее след от зубов?» — я тебя сдам. Без сожалений. Он засмеялся — низко, вибрирующе, и от этого смеха она почувствовала, как внутри что-то тёплое разливается, как мёд по горячему хлебу. — Сдашь, — согласился он. — А я скажу, что это была пчела. Очень злая пчела. В три часа ночи. В твоей комнате. — Идиот, — пробормотала она, но губы уже улыбались. Торин притянул её ещё ближе, зарылся носом в волосы над виском. Вдохнул глубоко. — Знаешь… — голос у него стал совсем тихим, почти шёпот. — Я раньше думал, что мне хватает одиночества. Что я привык. А потом ты… просто шагнула и поставила ладонь на дерево за моей спиной. И всё. Всё перевернулось. Ясенька молчала долго. Потом приподнялась снова, нашла его руку, переплела пальцы со своими. Крепко. — Я тоже привыкла, — сказала она наконец. — К тому, что люди уходят. Или я их прогоняю. Но ты… ты не уходишь. Даже когда я тебя гоню. И это… пугает. Но уже не так сильно. Он поднёс её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев — медленно, по очереди. — Тогда давай пугаться вместе, — предложил он. — А потом привыкнем. К тому, что не надо больше никого прогонять. Она кивнула — едва заметно. — Вместе. Они снова легли — теперь уже лицом к лицу. Нос к носу. Дыхание в дыхание. Пальцы переплетены между ними, как обещание, которое никто не произнёс вслух. За окном начинался самый тёмный час перед рассветом. В саду шуршали листья. Где-то далеко прокричал ночной петух — глупо, не вовремя. А в маленькой комнате стало тихо-тихо. Только стук двух сердец — уже не в унисон, а в противофазе: когда одно замирает — второе бьётся чуть сильнее. И наоборот. Как будто они учились дышать друг за друга. И это было лучше любых слов.