Дорога, которой нет на картах...

– Ну, ма-а-ам! – голос, ещё тонкий от сна, но уже настойчивый, прорезал утреннюю тишину норы. Где-то на кухне звенела посуда, пахло свежеиспечёнными коржиками и дымком от только что растапливаемого камина. Именно с этих слов начиналось родительское утро в доме Бэггинсов. Бильбо уже с час носился по дому, подгоняемый вихрем собственного воодушевления. Он то влетал в кладовую, шумно перебирая горшки в поисках того самого вяленого окорока, то выскакивал оттуда с охапкой яблок, которые норовили выкатиться из-под мышки. Его котомка, лежавшая посреди зала, постепенно обрастала запасами, как кочка мхом. А Бэлла тем временем вела осаду куда более крепкой цитадели – родительского разрешения. – Это всего на день, к вечеру мы уже вернёмся, – убеждала девочка маму. Она знала: если сделать жалобную мордашку, родители не устоят, и поэтому старательно придерживалась этого плана. – Не знаю, Бельчонок, это может быть опасно, – ответила Розария, отрывая взгляд от вязания и глядя на дочь. В её светло-голубых, таких родных глазах горел тот самый огонёк – огонёк авантюризма. Ей, как никому, было ведомо, что даже самая с виду безобидная дорожка может таить угрозу. – А если вы оступитесь? Течение в тех местах непредсказуемо! – Да-да, доча, ты мать послушай, – согласился отец. В таких вопросах он предпочитал не спорить с женой, полагая, что она в этом больше разумеет. – У меня так братец в речку свалился, лекари его потом месяц выхаживали, и он до сих пор хромает. – Мам, пап, мы правда будем осторожны как никогда! – не сдавалась Бэлла. – Мы ведь знаем этот лес, да и рядом с мостом другие хоббиты живут, коль беда случится, они помогут! Розария перевела взгляд на мужа. Их глаза встретились на мгновение – в её взгляде читалась тревожная, вопросительная нить, в его – привычная покорность судьбе и воле жены. Он почти незаметно пожал плечами, будто говоря: «Решай сама, моя гора». Это безмолвное общение длилось секунду, но для Бэллы, затаившей дыхание, оно показалось вечностью. Хоть слова дочери и были разумны, на душе было неспокойно. Словно лёд тронулся у неё под сердцем – смутное, но цепкое предчувствие беды. – Ну хорошо, – наконец сдалась женщина. – Только никакого риска, поняли? Никаких костров, салок по камням и ловли рыбы голыми руками. Хорошо? – И обязательно делайте зарубки на деревьях, авось не заплутаете, – снова встрял в разговор Родерик. – Знаю-знаю, вы скорее в норе потеряетесь, чем в этом лесу, но тем не менее. – Обещаю, всё будет хорошо! – готовая прыгать от счастья, воскликнула девочка. – К вечеру будем дома, люблю вас! И вот, довольные, словно коты, слизнувшие горшок со сметаной, дети зашагали по тропинке, что вела в лес, в котором они, казалось, знали каждый камень и каждый кустик. А в это время их родители, молча переглянувшись, уже готовились наливать себе успокоительный отвар из садового шалфея с мёдом. *** — Бэлла, не отставай! — разрезал лесную тишину звонкий голосок Бильбо. — Это кто ещё отстаёт?! — послышался в ответ возмущённый возглас Бэллы. — Не ты ли, братец, час назад ноги еле волочил? Лес встретил их, как старый друг, — шумом листвы, похожим на добродушное ворчание. Солнце пробивалось сквозь плотный полог листьев, рассыпая по земле золотисто-зелёные монетки. Воздух был густым и сладким от запаха хвои, влажной земли и где-то уловимого аромата лесной земляники. Они шли по тропке, протоптанной поколениями босых хоббичьих ног, мимо знакомых дубов-великанов с корнями, похожими на спящих каменных зверей. Это был не лес, а продолжение их сада — только больше, дичее и потому ещё прекраснее. Они брели по тропе уже четыре часа, а лес всё не кончался. Пронзительная тишина больно била по ушам, и дети развлекались как могли — пели песни, да так громко, что с соседних деревьев с оглушительными криками разлетались вороны, рассказывали истории — весёлые и грустные. Их гомон стих только после того, как недовольство лесных жителей проявилось в виде еловой шишки, что прилетела прямиком в лоб Бильбо, оставляя после себя здоровенное красное пятно. Неясно, от кого именно прилетел сей знак — может, дело лап белки или дрозда, что уютно примостился на ветке необъятной ели и с раздражением поглядывал на нарушителей спокойствия, — но дети после этого притихли. С каждым шагом знакомый лес менял кожу. Широкие, солнечные поляны сменялись тесными кулуарами из орешника, где ветки цеплялись за рукава, словно пытаясь шепнуть предостережение. Свет становился изумрудным, подводным, а тишина — густой и вязкой, нарушаемой лишь далёким стуком дятла, отмеряющего время этого путешествия. Даже воздух охладел, запах сырости и прелых листьев стал явственнее. Казалось, сам лес вдыхал и выдыхал вокруг них, наблюдая. *** Ребятам уже не хотелось веселиться. Всё, чего они желали, — наконец-то добраться до реки, окунуть голову в прохладную водную гладь и отдохнуть. И вот, спустя казавшуюся вечность, сквозь деревья стала проглядывать вода, а до ушей доноситься долгожданный звук журчания. — Бэлла, ты это видишь?! Мы добрались! — готов был прыгать от радости Бильбо. — Вижу, вижу, чай не слепая, — послышался ответ уже изрядно раздражённой сестры. Она подвернула ногу, перебираясь через поваленное дерево, и теперь сетовала на неё без передыху. — Ну раз видишь, давай тогда поднажмём, совсем немного ведь осталось! — подбадривал девочку Бильбо. — Доберёмся до реки, и я готов руку дать на отсечение — твоя нога сразу пройдёт! И правда: стоило детям выйти к воде — тупая боль сразу утихла, освобождая место для радости, что заполнила каждую клеточку тела. Они у реки. Бильбо, как и планировал, с восторгом рылся в галечнике у тихого берега. А Бэллу тянуло туда, где шумит вода, — к перекатам, где пена бурлит вокруг крупных, мокрых валунов. Словно сам лес, сама вода манила её, звала. — Бэлла, смотри, я нашёл агат! Настоящий, полосатый! — Бильбо был весь в своём мире, стоя на коленях в мелкой воде. Таким счастливым девочка его никогда не видела, разве что тогда, когда тётя Белладонна сообщила ему, что нашла в библиотеке редкий фолиант на эльфийском языке. Она бы с удовольствием понаблюдала за ним, но её вниманием завладело нечто иное. Бэлла не сводила глаз с большого серо-зелёного камня в середине потока, на котором поблёскивали золотые искорки. — Постой-ка, братец… Ты видишь? Вон там, на том большом. Он будто звёздами усыпан. — Девочка, как заворожённая, подошла ближе. Бильбо, стоило ему взглянуть, тоже замер. — Авантюрин… Мама говорила, что он приносит удачу, — начал вспоминать мальчик, но тут же осекся. — Но он же в самой стремнине! Не надо, Бэлла, он скользкий! Но Бэлла уже ступала в воду — уверенная в своей ловкости. — Я же как горная коза! Одну минуточку… Она легко перепрыгивала с камня на камень, как делала это сотни раз. Вода ледяная, обжигает ноги. Девочка сделала ещё прыжок — и вот она уже дотягивается до камня, дёргает… нет, сидит крепко. Нужно подойти ближе. Она делает ещё шаг — и подворачивает ногу на мокром мхе. Не крик, а скорее вздох удивления — и её сбивает мощным потоком. Не в глубокую воду, а на мелководье с острыми, рваными краями сланца. Первое, что она слышит после оглушительного гула воды в ушах, — это пронзительный, не свойственный ему крик Бильбо. А потом — тишина, нарушаемая лишь собственным тяжёлым дыханием и стуком сердца. Она пытается встать, чувствуя под спиной землю, и ощущает не боль, а тепло, растекающееся по груди. Смотрит вниз — разорванная рубаха, и из-под края виднеется глубокий, ровный порез, из которого обильно течёт кровь, смешиваясь с водой и окрашивая её в розовый цвет. Бильбо не плачет. Он цепенеет лишь на секунду, а потом в нём срабатывает что-то древнее, инстинктивное. Спотыкаясь, он бежит к ней, срывает с себя жилет и прижимает ткань к ране, бормоча что-то бессвязное: «Всё хорошо, всё хорошо, держись, я тут…» *** Они уже и не помнили, как добрались до дома. Бильбо, словно в бреду, добежал до ближайшей фермы и привёл помощь. На повозке их довезли до родной норы. Родители были в ужасе: Родерик чуть не грохнулся в обморок. Рану зашили знахари. Боль прошла. Но остался шрам — два пересекающихся штриха под левой ключицей, бледных и гладких на загорелой коже. И остался камень. Тот самый авантюрин — вымытый, отполированный её кровью и слезами Бильбо. Он лежал на полке в его комнате, холодный и невероятно тяжёлый. Иногда Бильбо брал его в руки, и ему казалось, что он до сих пор чувствует её дрожь и вкус страха у себя во рту. С тех пор слово «приключение» для них обоих навсегда разделилось на «до» и «после». А их дружба из весёлой игры превратилась в нечто большее — в тихое, кровное братство, скреплённое общим испугом и одной, на двоих, травмой.