Дорога, которой нет на картах...

Много воды утекло с того дня. Казалось, будто бы ничего не изменилось — но это было не так. Дружба Бильбо и Бэллы крепла, но стала осторожнее. Ребята всё так же гуляли по лесам, забирались в огород старика Толмана, у которого как раз поспела вишня (ведь с чужого огорода всегда вкуснее, не так ли?), дразнили соседскую козу Марфу. В общем, со стороны казалось, что всё как всегда. Но так лишь казалось. Игры стали спокойнее. Осторожнее. Словно перед тем, как предложить очередную шалость, в воздухе повисал безмолвный вопрос: а не грозит ли эта затея новыми шрамами и слезами? Теперь они не искали опасностей и приключений. Они искали истории — совсем не опасные, добрые, поучительные. Такие, что хорошо будет рассказывать детишкам у камина, попивая горячий чай с лимоном. Такие, о которых можно будет написать книгу. Когда-нибудь. Потом. Но кажется, именно тогда в Бильбо что-то изменилось навсегда. Теперь в нём поселился страх. И не обычный, а липкий, противный, надоедливый голос внутри сознания. Страх о том, что если эти игры снова зайдут слишком далеко, всё может обернуться катастрофой. Трагедией. Он может потерять сестру. Навсегда. Он не показывал этого. Но каждый раз, накануне новой затеи, мальчик не спал. Его грызло изнутри это чувство — липкое, неотвязное. И каждый раз перед глазами проносились одни и те же ужасные картины: его руки снова в крови, лицо в слезах, он стоит на коленях возле бездыханного тела Бэллы — которую в этот раз не смог вытащить, не смог спасти, не смог добежать. Снова и снова. Одна за одной, эти сцены проносились в детском сознании, и оттого становились ещё ужаснее. Никогда ещё Бильбо не было так страшно. Конечно, мальчик успокаивал себя тем, что с сестрой всё в порядке и что впредь они будут осторожнее, но тревога не проходила. Она сжирала его изнутри. Не давала спать. Но ночи всё же заканчивались, и наступало утро — светлое, лёгкое, ничем не обременённое. Так было всегда. И в этот раз тоже. Утро пришло неожиданно — серое, зябкое, с мелким дождём за окном. Бильбо открыл глаза и понял, что совершенно не выспался. Кошмары ушли, но оставили после себя липкое, противное чувство, от которого хотелось зарыться в одеяло и не вылезать никогда. А Бэлла уже была на ногах. Она стояла на пороге, в одной рубашке, босиком, и смотрела, как дождь моет холмы. Шрам под ключицей чуть заметно ныл — к перемене погоды, говорила мама. Бэлла провела по нему ладонью и вдруг подумала: «Хорошо, что он есть. Напоминает». О чём напоминает — она и сама не могла бы сказать. Может, о том, что жива. Может, о том, что Бильбо слишком тихо спит по ночам. Бэлла носила свой страх иначе. Казалось бы, после всего случившегося она должна была воду обходить за милю — но нет. В ней поселился совсем иной страх: что однажды её безрассудство приведёт к беде. За себя она не беспокоилась — она боялась, что за собой утащит и Бильбо. Что он пострадает из-за неё, из-за её глупости. Как защитить брата от самой себя? Она не знала, и это сводило с ума. Родители, конечно, видели перемену в детях, видели синяки под глазами, но не трогали — не хотели тревожить едва затянувшиеся раны. Но время шло. Страхи уже не были такими заметными, но их всё ещё помнили — такое не забывается. Жизнь продолжалась, а значит, детские грёзы и шалости возвращались в привычную рутину. Всё возвращалось на круги своя. И этим утром тоже было неспокойно. --- — Дети, завтрак! Вот она, долгожданная фраза любого дня. Именно её Бэлла и Бильбо ждали последний час. Тётя Белладонна стояла на крыльце, в руках у неё было старое кухонное полотенце, которым протирают столы. Сама же она выглядела строго — будто если ребятня сей же час не окажется за столом, останутся они и без первого, и без второго завтрака. Но на самом деле Белладонна была строгой лишь с виду — добрейшей души хоббитку выдавали едва заметные морщинки в уголках её чудных голубых глаз. Одета она была просто: белая рубашка с широкими рукавами, красный сарафан с поясом — всё как подобает приличной домохозяйке. И вот эта прекрасная женщина оглашает на всю округу начало дня. Бильбо и Бэлле дважды повторять не надо: только послышалось приглашение к столу, они уже были в доме. Пахло так, что даже случайный путник замер бы у двери. Свежее печенье — ваниль, шоколад, тепло — и рядом, каким-то чудом не перебивая, а дополняя: жареные яйца, картофель, сосиски. Вся нора дышала этим запахом, обещанием сытости, покоя, дома. Что ни говори, а готовить здесь умели. — Мам, а можно мы сегодня пойдём к озеру? — начал Бильбо, с надеждой глядя на тарелку. — Я хочу попробовать ловить окуня на тех здоровенных червей, что папа вчера в огороде выкопал. Сегодня погода идеальная! — Нет, сынок, — прервал его отец, утирая губы салфеткой. — Сегодня у твоего дедушки большой праздник. Сто пятьдесят лет стукнуло — как-никак юбилей. — Твой отец прав, милый, — поддержала Белладонна. — Это важный день, все родственники должны там быть. — Она перевела взгляд на сидевших напротив Розарию и Родерика. — И Бэлла, разумеется, тоже. Вы ведь придёте? — Да, Белладонна, как же мы можем пропустить такое событие? — искренне удивилась Розария. — Там ведь будут все, кто живёт в ближайших деревнях. И к тому же… — она понизила голос до заговорщического шёпота, — я слышала, что приглашён волшебник! — Волшебник?! Настоящий? — Бэлла едва не поперхнулась печеньем. В её представлении волшебники были народом таинственным и отстранённым — вечно бормочут заклинания, трясутся над пыльными фолиантами, варят зелья и не имеют никакого дела до праздников каких-то там хоббитов. У неё в голове никак не укладывалось, что волшебник может быть замешан в чём-то весёлом. — Да, Бельчонок, — с улыбкой встретив недоумение дочери, произнёс Родерик. — Самый что ни на есть настоящий. Без этого волшебника не обходится ни одно празднество. И это было чистой правдой. Старый Тук обожал затевать веселье в середине лета, и на каждом таком событии появлялся он — волшебник по имени Гэндальф. Старик устраивал неподражаемые фейерверки; одному лишь Эру известно, как он их делал и откуда брал такие яркие краски. Почти все его любили, не считая, правда, тех ворчунов, кто считал огоньки ребячеством, а волшебников — шарлатанами. --- — Ну что, Бельчонок, — Родерик подмигнул дочери, допивая чай. — Собирайся. Дедушка таких фейерверков наобещал — глаз не оторвёшь. Говорят, в этом году волшебник припас что-то особенное. — А можно я пойду в том синем платье? — спросила Бэлла, отодвигая пустую тарелку. — С широким поясом? — Можно, — улыбнулась Розария, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти забытое. — Только волосы заплети, а то опять растреплются к вечеру. Бильбо уже вертелся у двери, натягивая жилетку и то и дело подпрыгивая от нетерпения. — Да вы скорее! — торопил он. — Мы же всё самое интересное пропустим! — Не пропустим, — Бэлла подошла к нему и, чуть помедлив, легонько тронула его за плечо. — Ничего мы не пропустим. Он обернулся, и на секунду их взгляды встретились. В его глазах всё ещё таилась та тень, что появилась после того дня у реки. Но сейчас, в этом тёплом утре, среди запаха печенья и смеха родителей, она была чуть светлее. — Идём. --- До праздника добрались уже ближе к вечеру. Дорога была неблизкой, но приятной — через цветущие луга, мимо старых мельниц и рощиц, где в ветвях перекликались дрозды. Бэлла всю дорогу молчала, глядя на проплывающие мимо холмы, а Бильбо, наоборот, без умолку болтал о том, каких рыб можно поймать в пруду у дедушкиной норы, и не покажут ли ему тот самый волшебный посох. Родители шли позади, изредка перекидываясь словами, и только Розария поглядывала на дочь с тихой тревогой, которую не высказывала вслух. Праздник встретил их гулом голосов, запахом жареного мяса и смехом, который разлетался над поляной, как те самые будущие фейерверки. --- Праздник гудел и переливался красками задолго до того, как в небо взмыли первые фейерверки. Бэлла стояла чуть поодаль от всеобщего веселья, прижимая к груди кружку с яблочным сидром, и смотрела, как Бильбо танцует с какой-то незнакомой девочкой. Он улыбался. Настоящей улыбкой — не той, которой встречал утра последние недели. «Значит, не только со мной, — подумала Бэлла. — Ему тоже становится легче». Она почти поверила в это, когда кто-то тронул её за плечо. — Ты та девочка, что дочь гномки, — раздался низкий, чуть хрипловатый голос. Бэлла обернулась. Перед ней стоял старик в остроконечной серой шляпе, с длинной седой бородой и посохом, причудливо изгибавшимся на конце. Глаза у него были неожиданно молодые — живые, с хитринкой, и в них плясали те самые огоньки, что через час взлетят в небо. — Откуда вы знаете? — выдохнула она. — Я много чего знаю, дитя, — Гэндальф чуть склонил голову, разглядывая её. — Например, что ты боишься, но не за себя. Бэлла замерла. Кружка дрогнула в руках. — Это пройдёт, — тихо добавил он. — Со временем. Не сразу, не до конца, но пройдёт. Такое вообще никогда не проходит бесследно, но учит — вот что главное. Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы, туда, где Бильбо уже заплетался в танце, но продолжал смеяться. — Иди, — сказал Гэндальф. — Твой брат ищет тебя. Бэлла оглянулась. Бильбо действительно смотрел на неё через всю поляну — и махал рукой, подзывая к себе. Когда она обернулась снова, волшебника уже не было. Только лёгкий дымок от его трубки таял в вечернем воздухе. --- Фейерверки взлетали в небо один за другим — золотые, алые, изумрудные. Они рассыпались на тысячу искр, и те падали вниз медленно, как снег, которого в Шире почти не бывает. Бильбо стоял рядом с Бэллой, задрав голову, и его лицо в свете огней казалось почти счастливым. А потом, когда очередной залп расколол небо на синие и жёлтые осколки, он вдруг взял её за руку. Крепко. Слишком крепко. Бэлла не отдёрнула. Она просто сжала его пальцы в ответ и подумала: «Мы справимся. Мы уже справляемся». Где-то в толпе смеялась тётя Белладонна, дядя Родерик спорил с кем-то о качестве праздничного эля, а над всем этим, над холмами, над Широм, над их общим страхом и общей надеждой — взлетали и гасли огни. Им было по двадцать с небольшим. Впереди была целая жизнь. И они не знали, что самая главная история ещё даже не началалась.