Бессонная

Интегра перевернулась с одного затекшего бока на другой. Ноги мёрзли - оправила одеяло. Шея взмокла из-за распущенных волос - убрала те в сторону. В глаза словно насыпали песка - она их потерла. Но ощущение, словно голову надували, как воздушный шар, никуда не делось. Чувствуя на языке горечь, она глянула в сторону окна. Первые рассветные лучи пробивались сквозь щель, оставляя на полу рыжеватый след. Интегра упала обратно на подушку. Пустым взглядом уставилась в потолок. Протяжно выдохнула и прикрыла глаза. Хотя бы пару минут... " - ... Это следствие истощения. Эмоционального и физического, - дежурный врач, окончив осмотр, потянулся за чистым листом. - И что... Мне делать? - она отстукивала по брюкам нестройный ритм, хотя лицо оставалось беспристрастным. В чужих руках оказалась ручка. На поверхности бумаги стали появляться размашистые записи. - Не злоупотреблять алкоголем, сигаретами, регулярно питаться, пить больше воды и... Снизить нагрузку. Она вчитывалась в слова протянутого рецепта так, словно там были написаны оскорбления. Когда же перед ней с глухим стуком оказался пузырёк, она подняла глаза. Врач устало поправил очки. - Одна таблетка перед сном. Этого будет достаточно. Он вернул взгляд к столу. Выдохнул. - Соблюдите все рекомендации, и следующий визит сможете нанести недели через две. Если появятся новые жалобы или вопросы, то приходите раньше. А до той поры... Она снова поймала тот взгляд. Даже сквозь стекла смягченый сочувствием. Внутри всё похолодело. - Берегите себя, капитан. " Уже сидя в своём кабинете, она крутила в руке тот самый пузырёк. Таблетки внутри глухо стучали о стеклянные стенки. Звук напоминал картечь в запаянном стволе. Ту, что предназначалась для расстрела гнуснейших из вампиров. Интегра сжала пузырёк в руке. Открыла ящик стола. А после, с тем же стуком, что его когда-то поставили перед ней, поставила его в темноту хранилища. Захлопнула ящик с силой больше, чем нужно и, не позволив на лице появиться ни единой эмоции, вгрызлась в отчёт. Следующий её приказ был таким: "С сегодняшнего дня всем сотрудникам "Хеллсинга", включая приближённых и штатский персонал, запрещается входить на территорию моего кабинета. Это касается приноса питания, газет и сообщения текущей повестки. Вся рабочая информация передаётся по связи, либо лично после предварительного согласования. Приказ члена ордена рыцарей Хеллсинга, главы организации "Хеллсинг", Интегры Фейрбрук Уингейтс Хеллсинг. " Так, её дни потянулись. Это была не работа в привычном смысле, хотя и она тоже. Скорее наказание. Как бы лишний раз не подняться из кресла, чтобы размять спину. Не взять поесть, чтобы убрать в животе спазмы. Не остановить руку, чтобы дать отдохнуть затекшим пальцам. Она писала свои отчёты вопреки. С холодной и, насколько это возможно при постоянном недосыпе, ясной головой. В темноте спальни начался её очередной день. Она стояла перед зеркалом. После ночного мельтешения её волосы торчали. Лицо опухло. Под глазами пролегли глубокие синяки. Она вернулась из душа. Скинув за спину чистые волосы, она встала перед зеркалом. Поверх накрахмаленной рубашки опустился мундир, что тут же выравнивал плечи, а силуэт делал строгим, без намёка на сентиментальные округлости - идеальная броня. Теперь бант из лоснящейся синей ленты - принадлежность роду, цвет фамильного герба. Должен лежать на груди ровно, с достоинством. И последнее... Она подняла перед собой ладонь, в которой лежал золотистый крест-брошь. На секунду взгляд смягчился. Она выдохнула. Одним чётким движением прикрепила его поверх узла банта. Поправила, чтобы уголки стояли строго перпендикулярно. Сами собой плечи расправились, а дышать она стала полной грудью. Подняла глаза. А под ними всё ещё лежали заливистые, кричащие синяки. Нахмурилась. Закономерно потянулась к тональному крему. Точным движением, как сапёр бы обезвреживал бомбу, она перекрыла несовершенство тела. Гордо поднятый подбородок, идеальный внешний вид, разящий острый взгляд. Она - Интеграл Хеллсинг. Хеллсинг снова в своём кабинете. Её пространство было идеально оптимизировано - стол, занятый документами, был прицельно освещен рабочей лампой. Никаких кружек от кофе, пепельницы и прочих излишеств. Солнце давно скрылось за горизонтом, а она до сих пор не сдвинулась с места. Спина к этому моменту болела так, словно в позвонки воткнули штык. Работы было много. В прочем, как и всегда. Очередная подпись - логичное завершение одной из стопок. Она позволила себе подняться. Положила ладони в основание спины и потянулась. В ноги сразу побежал холодок, с которым возобновлялось кровоснабжение. Интегра обернулась. Её встретило зашторенное окно. Конечно, она сама запретила себе отвлекаться на внешний мир - работа была важнее. Она выдохнула, то ли устало, то ли с долей тоски, и развернулась. Застыла. На столе, в освобождённом ею от документов месте, появился стакан. С водой. Тут же она одернула себя. Выпрямила спину, руки, согнала с лица любой намёк на рассеянность. Она хотела пить, что вовсе не сюрприз - последний раз она пила в обед, от самого же обеда отказавшись. Во рту было сухо и это отвлекало. Однако то была первая её мысль. Вторая же... Она слишком хорошо знала природу этого нахального, но удивительно скромного жеста - для этого даже не нужно было изучать тёмные углы или вдыхать по-странному сгустившийся воздух. Сложнее было понять мотив за ним стоявший. Что это? Попытка скрыть издевку за чистым помыслом? Или... Она тут же мысленно мотнула головой. Здесь не могло быть никакого "или". Этот стакан - вызов. И она была обязана на него ответить с достоинством генерала. Медленно Интегра вытянула руку вперёд. Подняла стакан перед собой и сделала глоток, но не жадный, не нуждающийся - совсем скромный, чтобы смочить горло. И, убедившись, что на кромке теперь был след от её губ, со стуком поставила воду на край стола. На видное место. А после села обратно. Она снова влилась в работу. Брала документы уже из новой стопки, упрямо выцепляя глазами смысл напечатанных строчек. Интегра чувствовала, как голову медленно, но настойчиво заволакивает дымом, а глаза от белого света лампы потихоньку устают, однако лишь крепче сжимала ручку. Как тут услышала сбоку щелчок переключателя. По тёмно-синей комнате тут же разлился тёплый, ажурный свет. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать - это винтажный торшер, который ей давно стоило выкинуть, но она почему-то оставила. Он больше не скрывался, не оставлял возможности интерпретировать его жест как-то иначе, как посягательство на еë пространство. Он хотел реакции - очевидный мотив. Её ход уже просчитан. Интегра не стала подниматься и выключать торшер - слишком много чести. Вместо этого она ближе пододвинула настольную, свою лампу, а после подняла глаза на самый тёмный угол комнаты. Она подняла руку к лицу. Одним точным движением поправила очки, а после вернулась к документам. Хеллсинг знала, что приближается к краю. Словам на бумаге становилось всё сложнее придать смысл, а граница между тем, где оканчивается она и начинается внешний мир, размывалась. Кажется, её глаз дёрнулся, но она не позволила себе ни почесать его, ни оставить перо. Всего на мгновение она оторвала голову от документов, как тут же замерла. На свободной поверхности стола появилась белая таблетка. В сравнении со стаканом и торшером она казалась безобидной, но не для Интегры. Это был новый, жестокий уровень игры. Он больше не говорил намёками - он бил в её самый уязвимый нерв и ждал, облизываясь на её неминуемую реакцию. И соблазн был, особенно после трёх суток без полноценного сна. Но гори её честь и достоинство адским пламенем, если она примет её из его рук и на его условиях. Интегра не трогала таблетку руками. Она смахнула её к краю ребром листа, снова освобождая рабочую зону. Тишина её кабинета вибрировала, однако Хеллсинг больше не поднимала глаз. С потрясающей эффективностью она штудировала документ за документом, сведя свой мир в одну концентрированную точку. А после поставила подпись - последнюю на сегодня. Медленно, она поднялась. Расчистила стол, выключила лампу - сперва свою, потом его, а после встала у края стола. Она развернулась корпусом к тому самому углу. Не отводя от него глаз, кончиками пальцев подняла таблетку и положила её на язык. Изящно взялась за стакан и поднесла его к губам, опустошив тот в один глоток. А после с глухим стуком вернула на стол, ставя в сегодняшнем вечере единственную, безоговорочную точку. В пару уверенных шагов она добралась до двери и, не став более оборачиваться, покинула комнату. Эта ночь Интегры тоже не была пределом мечты, однако она была, что уже отодвигало границу её безумия на ещё десяток-другой часов. Она снова стояла перед зеркалом. Выглаженный мундир, уложенный бант, ровно висящая брошь - её доспехи сияли, чего нельзя было сказать о её взгляде. За прошедшую ночь синяки, кажется, стали ещё глубже. В руке уже лежал тональник. Она всё ещё помнила ту таблетку. Да, она не дала ему реакцию, не прогнулась под его условия, но она ее приняла. Не из свободного решения, а из необходимости. Теперь рука с кремом двигалась медленнее, вдумчивее, словно она скрывала следы преступления, а не воевала. И, когда лицо снова было гладким, она подняла глаза. Она выглядела по-прежнему безупречно, вот только взгляд больше не колол - скорее бурлил сам в себе. Она - Интегра Хеллсинг. Интегра оказалась у себя в кабинете. Сквозь щель в шторах пробивался солнечный свет. Она уже мысленно прикидывала, как будет распоряжаться своим рабочим пространством, как увидела на столе... Нечто. Несколько уверенных шагов прямо. Она застыла. Это был завтрак. Кофе в тоненьком стаканчике, что ещё испускал пар, и сэндвич с беконом в пластиковой упаковке. Она бы узнала этот прожженый, кислый запах из тысячи - так пахло в рекрутской закусочной. Хеллсинг более не оборачивалась. Выпрямила спину, на случай, если прокралась хоть малейшая сутулость, и обошла стол, а после грациозно села на место. Удобнее устроилась в кресле. Она совершенно ясно завершила вчерашний раунд. Завершила своей победой. Значит сегодняшнее - уже новая головоломка, предложение реванша. Она знала, что он смотрит - чувствовала по дрожи пылинок в воздухе. Принёс мячик и хочет поиграть? Пусть. Она без труда поставит его на место снова. Хеллсинг протянула руку вперед - к тому кофе, и, не поморщившись, опрокинула в себя. А после, словно обращалась с мусором, взяла кончиками пальцев сэндвич и поставила его на пол подле своего стола. Поверхность снова чиста. Щелчок лампы. Она взялась за работу. И, возможно, впервые за последние дни она ощущала какое-никакое, но возвращение к нормальности. Кофеин медленно действовал - разгонял кровь, даря ощущение бодрости, а мир больше не сливался в набор разноцветных пятен. Она считывала слова и смыслы легко и быстро - как и полагается, и так увлеклась работой, что совершенно пропустила появление нового предмета. В один момент она оторвала глаза от текста, но тут же замерла, стоило взгляду столкнуться с дешёвой бумагой. На столе лежала газета. Уже лишь по первым строчкам заголовка она поняла - "Лондонский вестник", который она любила читать по утрам в своей жизни "до". Ее взгляд проследовал выше. Уголок. Загнутый. Как раз на той странице, где размещалась её любимая колонка об истории искусства. Она смотрела на эту газету, как на призрак. Казалось - ты только протяни руку, и всё вернётся на круги своя. Больше не придётся себя истязать, и эта маленькая радость из разряда награды вернётся в разряд обыденности. Её отстраненная маска смягчилась. Сквозь сведённые брови проступила чистая, ничем не прикрытая тоска по прошлой, такой далёкой реальности. Рука почти что двинулась вперёд. Почти... Нет. Интегра стиснула зубы. Поднялась из-за стола. Одним пугающе чётким движением подняла газету за край и встала перед мусоркой. Мгновение та ещё болталась в воздухе, словно на виселице, а после полетела вниз. Она проводила её ничего не выражающим взглядом и вернулась за стол. Теперь она не смотрела на бумаги. Рука писала сама. Как прошёл этот день? Интегра не знала. Она отсутствовала. Механически пролистывала и перечитывала, вписывала и переписывала, а головой была не здесь. Может быть, в той мусорке вместе с газетой, но точно не за этим столом. День за окном клонился к закату, но она этого не видела. И тишину, наступившую с приходом вечера, не слышала тоже. Она слилась с фоном, стала инструментом, выполняющим функцию. Не известно, сколько бы ещё продлилось это забвение, если бы она... Не услышала музыку. Рука Интегры остановилась. Впервые за весь прошедший день. Музыка... Приглушённая, хрипловатая мелодия старого радио. Танцевальный хит шестидесятых. Песня, которую они слушали вдвоем с отцом. Она отбросила ручку, как самую бесполезную вещь, и подорвалась со стола. Панически огляделась, пытаясь понять, откуда исходил шум, а когда приметила стеллаж с книгами, то застучала шагами туда. Шарила глазами по полкам, а когда увидела старый проигрыватель, то вцепилась в него руками. Нажимала на все кнопки подряд в отчаянной попытке заткнуть, и наконец... Тишина. Руки, сжимавшие радио, тряслись. Воздух в лёгких ходил ходуном. Она водрузила радио обратно на полку. Руки безвольно повисли по бокам, невидящий взгляд упал вниз, под ноги. Она дошаталась до стола. Упала в кресло. Взяла в руку ручку. И... Застыла. Мира вокруг больше не было. Да и внутри тоже. Был лишь ужасающий, всепоглощающий вакуум. Пустота, которая начала пожирать её методично и медленно, по кусочкам. Она бы не стала ей сопротивляться. Вот только... На периферии зрения она зафиксировала присутствие. Высокая, приглушённая сумерками фигура - ей не нужно было смотреть, чтобы знать, что он там, в паре десятков сантиметров от её стола. - Интегра... Её голос отсутствовал. - Убирайся. Мужчина мгновение стоял на месте. Однако сделал послушный шаг назад, к стене, теперь полностью прячась в тени от шторы. - Ты устала. - Заткнись. - Ты знаешь, даже если меня прогнать, ничего не поменяется. С её стороны - молчание. Он удобнее устроился у стены. Голос был приглушённый. - Люди в корпусе о тебе спрашивают. Снова тишина. Тогда он сделал маленький шаг ей навстречу. Из тени показались его ноги. Она проводила его невидящим взглядом. - Ты убиваешь себя. Глаз Интегры дёрнулся. Он снова сделал шаг вперёд - стало видно его торс и плечи. - "Хеллсинг" без тебя не справится. Интегра стиснула зубы. - Мне не нужны твои подачки. Он сделал ещё один шаг. Теперь из тени проступило его лицо. Он не улыбался. - Ты не можешь позаботиться о себе. Она сжала ручку. - Ты ослушался приказа. Она поймала сквозь стекло очков его взгляд. - Ты ведешь себя, как ребёнок. Я не слушаюсь детей. Её глаза горели. Голос - еле сдерживаемый командный тон. - Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Алукард смотрел так, что могли бы побежать мурашки. - Тогда приказывай. Как командир. Не как напуганная девочка. Интегра поднялась из за стола. Они не были одного роста - далеко не были, но её пыла хватило бы, чтобы затмить даже самого жуткого врага. В один момент и плечи расправились, и голос встал на место - она была частью знакомой стихии. Она поймала его взгляд. Теперь уже наверняка, чтобы ни она, ни он не могли отвернуться. Она махнула рукой в сторону двери. Её приказ - холодный, отчеканенный, звучал, как приговор. - Больше здесь не появляйся. Алукард стоял на месте. Изучал её стальное выражение лица, ещë пахнущее пеплом после воскрешения из пыли. А после... Сделал шаг назад. Его лицо снова скрылось в тени. Он развернулся в сторону выхода. Сделал длинный шаг, окончательно сливаясь с мраком комнаты, и... Растворился. Кажется, впервые воздух кабинета не ощущался заряженным. И тени больше не прятали силуэтов. Интегра понимала: это - единственный за последние дни момент, когда его... Действительно тут не было. Не уловка. Не игра. Он ушёл. Послушался. Она сделала неловкий шаг назад, путаясь в ногах, и упала в кресло. Это была её победа. Она выстояла. Вернулась. Она глянула на документы на столе. Попыталась распрямиться но... Не смогла. Тело её больше не слушалось. И она просто... Застыла. В тишине, в том самом вакууме, которого так боялась ещё десять минут назад, и который добровольно создала снова. Заложница собственного усталого тела - вот её новый статус. Тут не было места героизму. Не было места триумфу. Теперь тут была только реальность. Пугающе-холодная реальность её кабинета. Она отключилась. Просто отключилась где-то между бредом из всего прожитого в последние дни, галлюцинацией и кошмаром действительности. Могла ли она не проснуться после такого перегрева? Наверное, могла. Однако в какой-то момент этого самого кошмара она почувствовала... Что-то. Ненавязчивое, тонкое тепло, совсем незаметное, но для неё - спасительное. Тепло, которое прибивало странствующее сознание обратно к земле, к телу. И на утро... Она открыла глаза. Всё ещё на земле, в своём теле, в той же позе в своём рабочем кресле. А поверх неё... Плед. Обычный шерстяной плед с бахромой и узором в клеточку. Но она не спешила подниматься. Так же, как не спешила сбрасывать его с себя. Пустым взглядом она изучала стол с бумагами, погружённый в полумрак. Протяжно выдохнула. Медленно поднялась. Задвинула кресло к столу, сложила плед. Ещё раз посмотрела на аккуратный свёрток у себя в руках, после на шкаф. Определила его на верхнюю полку. Развернулась к окну. Зашторенное, оно едва пропускало свет. И странно, но... Ноги понесли её туда. Одна штора, вторая... На лицо опустилось такое редкое в Лондоне солнце. Она прикрыла глаза, секунду позволив себе насладиться теплом. Выдох. Развернулась к двери. Последним взглядом она окинула кабинет, что наконец стал ярким и чётким. Кивнула в такт своим мыслям. И... Скрылась в коридоре. Она стояла перед зеркалом. Волосы уже гладкие и чистые. Мундир застегнут. Бант повязан. Брошь висит под углом девяносто. Под глазами те же синяки. Она посмотрела на крем, что в ожидании лежал на тумбе и... Решила его не брать. Подняла взгляд. И кажется, что-то изменилось. Не совсем острота - скорее бодрость. И как будто меньше... Страха? Противоречия? Боли? Она мотнула головой. Интегра. Вскоре она оказалась в кабинете. Прошествовала до своего стола, удобнее устроилась в кресле и взялась за работу. Когда же воздух задрожал, она не поднимала взгляда - была слишком сосредоточена на документах. В поле зрения появились ноги. Она подняла глаза. Поймала очки Алукарда. Кивнула. - Доброе утро.