Бессонная

Интегра убрала за спину волосы. Натянула поверх накрахмаленной рубашки пиджак. Тот сел на плечи со знакомым весом, что в эту минуту казался особенно тяжёлым. С ритуальной чёткостью застегнула пуговицы, будто задвигала плиту саркофага. Теперь лента. Она обернула её вокруг шеи, повязала узел, разгладила. Она не затягивала бант сильнее чем обычно, но казалось, будто тот повис на шее петлёй. Взгляд на ладонь, на которой поблескивала брошь. Выдохнула. Вскоре та блестела уже у неё на груди. На смену привычной лёгкости пришло какое-то глубинное смирение, с каким на умершего надевали бы его любимые украшения. Она поймала свой взгляд - мутный. Заметила и желтоватые, почти невидимые следы синяков. В последний раз она подтянула перчатки. Поправила выбившийся из чёлки волосок. Задвинула очки глубже на переносицу. Снова взгляд в глаза. Муть ещё была здесь, но за ней виднелся огонёк - такой, какой загорался всякий раз, стоило ей принять решение. Она медленно выдохнула. После кивнула сама себе. Скрылась за дверью. Дверь кабинета. Она опустила ладонь на ручку. Медленно потянула. Вскоре перед ней обрисовалось помещение. Белизна в окнах была знакомой, однако она щурилась, будто все прошедшие годы жила во тьме и лишь теперь предстала перед светом. Вскоре глаза привыкли. Она же сделала внутрь пару шагов. Взгляд застыл на Алукарде, что сидел в кресле и читал книгу, как ничего не бывало. Глаза метнулись к столу. А там, ровно посередине, стояло её собственное кресло. Никакого стула - теперь она была полновластной хозяйкой своей рабочей зоны. От этих перемен, почему-то, стало не по себе. Как если бы из снега вырвался подснежник, но наступили заморозки, и нежный цветок погиб. Она сжала челюсти. С невозмутимым выражением села за своё рабочее место. Расправила спину, плечи, разложила перед собой бумаги. Потянулась к органайзеру. Застыла. Тот... Был чист. Ни первого стикера, ни второго. Ни глупой лягушки из вчера. Пальцы будто заледенели, но она все-таки вытянула ручку из подставки. Лишний раз она проверила осанку. Взяла новый документ. И, убедившись, что на лице не дрогнет ни один мускул, начала писать. На улице сейчас было классическое английское лето - умеренное, дождливое, пасмурное. Но всё нутро дрожало так, будто её, в одной ночной рубашке, выволокли на мороз с температурой минус тридцать. Пальцы деревенели, зубы глухо стучали, мундир-саркофаг не грел, а запечатывал холод. Она видела снег от силы пару раз за год, да и о суровых морозах знала лишь по телепередачам, но сейчас все признаки гипотермии ловила только так. Лишь один вопрос мучил её теперь. Когда она успела так оттаять? Неужели и правда, всё её благополучие, вся её защита от вечной мерзлоты, строилась на стуле, взгляде и паре бумажных безделушек? Разве не она была королевой в этом ледяном дворце? Самой невозмутимой, неприступной, той, которая изо льда и снега всегда черпала силу, а теперь загибалась, точно тот самый подснежник в заморозки? А день, между тем, катился дальше. Белый из окна окрашивал кабинет цветом снега. Шелест страниц и гудение ветра играли симфонию метели. А часы, что, вопреки всему, продолжали тикать, должно быть, отмеряли последние минуты её цветочной жизни. Она чувствовала, как промерзали и жухли лепестки. Как замедлялись, переставали течь по стеблю питательные соки. Как стыли корни в недавно смягченной земле, которую теперь снова сковывало льдом. А солнце... Она бросила взгляд на Алукарда. Тот хмуро изучал что-то в книжке. На секунду оторвался. Что это было в его взгляде? Страх? Вина? Банальная растерянность? Она, если честно, не видела - глаза уже покрылись ледяной коркой. И с какого-то момента... Ей перестало быть холодно. Может быть, и вовсе стало жарко. Настолько, что хотелось сбросить последние доспехи и отдать себя стихие с концами, чтобы всё промерзло окончательно и бесповоротно. Но она не бросалась срывать с себя одежду - решила, что всё должно происходить своим чередом, чтобы кристаллы льда сформировались правильно. Чтобы цветок стал стеклянной пустышкой, а на его месте выросло что-то другое - не стальное, ведь сталь гнулась, а ледяное. Непоколебимое, холодное, вечное. Что в холоде сохраняет структуру сотнями лет, а при появлении солнца тает раз и навсегда, без возможности чему-то пробиться сквозь мёртвую почву. Так и прошёл этот день. С холодной отстранëнностью она складывала бумаги, убирала ручку, выключала лампу. После поднималась из за стола. Она не ждала его у рубильника - сразу потушила свет, а теперь стояла в коридоре. Странно, но она не спешила уходить, хотя могла и, наверное, должна была. К чему этот глупый ритуал, если он мог стать тенью и пройти сквозь стену, как и в начале их эпопеи? Но она, почему-то, ждала. Пока он в темноте оденется, пока не начнут приближаться его шаги, пока... Из черноты комнаты явилось его лицо. В очках, шляпе, плаще, он встал напротив. Она сделала шаг. На два оборота закрыла помещение. И вот, они стояли друг напротив друга. Жар и холод. Хаос и контроль. Боль и... боль. Она всё ждала, когда же он обернётся. Когда пойдёт в противоположном направлении, когда его спина начнёт удаляться, пока не скроется за каким-нибудь поворотом... Однако он продолжал стоять. И, что странно, не улыбался. Лишь смотрел в бездну внутри себя, будто что-то взвешивая, и... Он выдохнул, совсем по-человечески. Потянулся во внутренний карман. Вскоре из него вытащил нечто прямоугольное. Вытянул перед ней. Она стояла истуканом. Тогда он потряс этим чем-то. Настойчиво, так что она все-таки моргнула. Выставила ладони. Поверх них легла... Фото-рамка. Простая, но качественная, с деревянной окантовкой. Формата А4. Он снова потянулся в карман. Она проследовала взглядом за ним. Вскоре из пространства плаща родились и другие артефакты. Так, на фоторамке теперь лежали два её помятых портрета и одна зелёная квакша. Она подняла глаза. Алукард невесомо улыбнулся. - Извини, что забрал твоих друзей на время. Мне показалось, они обязаны были присутствовать при такой... Жизнеопределяющей покупке. Сквозь очки она поймала его взгляд. Тёплая усмешка, игра, нежность. И ни капли злорадства. - Можешь посадить их туда, но вообще я покупал её для своего рисунка. Считаю, что мой творческий гений заслуживает отдельного места на твоей полке. Может быть, она только хотела верить, что там не было злорадства. Может быть, он с самого начала прочитал её мысли, присутствовал тенью при каждом решении, а сегодняшнее было ещё одной из его изощрённых пыток, но... Он купил рамку. Он вернул безделушки. Он стоял напротив и улыбался ей улыбкой домашнего пёсика. Она пожалеет? О, безусловно! Но гори адским пламенем честь её рода, если ей было не насрать! Она прижала рамку с безделушками к груди. Схватила его за запястье. Потащила в узость коридора. Он не был лёгким, далеко не был, но сейчас он казался ей пушинкой. За все последние годы она привыкла полагаться на волю и упрямство, а не на физическое превосходство, так с чего бы сейчас что-то поменялось? Так, она отбуксировала их к спальне. Распахнула дверь. Втащила себя, потом Алукарда. Его определила на кровать, рамку же оставила на тумбе. Сама встала перед стулом, к кровати спиной. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Лицо горело, голова же то и дело скатывалась в темноту. Пальцы, что она насильно держала внизу, дрожали. Всё под одеждой сводило от жара и паники. Резкий вдох... Руки по швам. Подбородок вперёд. Она прикрыла глаза. Ситуация патовая - она шла на чистом импульсе, потому не успела всё взвесить и просчитать. Она-то планировала взрослый разговор, но сегодняшняя заморозка выбила из нормальности, да и... Разве же этот чëрт понимает человеческие слова? Резко выдохнула. Отставить панику, Интеграл Хеллсинг! Стратегическое преимущество на твоей стороне. Ты в спальне - на своей территории, да и он сидит смирно, значит, время ещё есть, значит, ты можешь принять решение! В сердце болезненно кольнуло. Она взялась за крест, словно ища у него поддержки. Но какое? Какое решение!? Я стою, как дура, красная от ушей до подбородка, с аритмией и дрожащими руками, а на кровати лежит вампир! Разве бы настоящая Интеграл Хеллсинг оказалась в такой ситуации!? Однако тут же дала себе мысленную затрещину. "Железная Леди" умерла ещё вчера вечером, а сегодня с утра ты надевала её похоронные робы! Забудь про неё - её тут нет. Спроси: как поступила бы Интегра? Она сжала крест в ладони. Как поступила бы... Посмотрела вниз, на руку. Как поступила бы... Вскоре защёлка поддалась. Брошь, такая же яркая, как и прежде, оказалась на перчатке. Она изучала её углы, поворачивала на свету, а потом... Она сжала её в ладони. Холодок начал медленно расползаться. Сперва смешался с теплом руки, потом грудной клетке и, в конце концов, растворил жар, что царствовал на щеках. Руки прекратили трястись, а мысли стали порывистые и чистые - точно перед исполнением собственных приказов. Она в последний раз взглянула на драгоценность в руке. Выдохнула. И... Отложила на стул. Прикоснулась к банту. Потянула за ленту - та легко соскользнула в руку, наконец, освобождая шею от давления. Тоже определила на стул. Теперь пиджак. Она обводила пальцем каждую пуговицу, чувствуя, как испаряется духота, а с плеч, наконец, уходит невыносимый груз. На спинку. И последний слой. Рубашка. Самый, казалось бы, безобидный, но она-то знала, что за ней скрывается. Что-то, что было страшнее любых изгибов и фамильных традиций. Рваный след на плече, что когда-то мучительно долго зарастал, а теперь каждый раз отсвечивал перед ней в зеркале. Вечное клеймо её слабости. Первая пуговица. Вторая. Третья. Прежняя она действительно бы не допустила такой ситуации. Но она была не прежняя. Она была Интегра. А Интегра была готова поставить очень многое, если игра того стоила. И о боги, эта игра стоила очень и очень много... Наконец, рубашка тоже оказалась на стуле. Она сделала глубокий вдох и... Развернулась. Алукард, без очков и шляпы, сидел на том же краю, на каком она его оставила. Смотрел куда-то вниз. Она сделала ему навстречу шаг. Потом ещё и ещё один, пока не оказалась напротив. Наконец, он оторвал глаза от пола. Взгляд рассеянный, будто только что проснулся. Она поставила ногу между его коленей, как бы спрашивая. Он моргнул. После повалился спиной на кровать. Она упала сверху. На вытянутых руках смотрела на него, лежащего под ней. Алукард... Был абсолютно недвижим. Двумя своими зрачками пялился в её. Она искала в его выражении что угодно - хоть насмешку, хоть злорадство, но... Находила только вакуум. В груди снова что-то болезненно свернулось. Сожмурилась. Она просчиталась. Поставила всё, что имела, на поле без вражеских фигур. Позор для шахматиста. Она выдохнула. Чувствуя на месте недавнего огня пустоту, начала медленно отползать. Сейчас встанет на ноги, оденется, бросит через плечо что-то вроде "давай забудем", но она-то знала, что забыть невозможно. Что это решение отныне станет частью её кожи. Что она, должно быть, больше не сможет смотреть на себя в зеркало. Что доспехи свои будет носить не с достоинством, а как предатель кандалы. А потом... Она почувствовала на талии давление. Открыла глаза. Алукард блеснул улыбкой в темноте, а после... Резко поменял их положение, теперь прибивая её спиной к кровати. Секунду она приходила в себя, после поймала его взгляд. Глаза его в темноте сияли отчётливо, что не удивительно - как-никак, царь ночи. Но теперь в них не было и грамма той пустоты. Лишь огонь решимости, какой она утром видела в зеркале. Он стянул с руки перчатку, и... Прикоснулся к её солнечному сплетению. От того холода дыхание дрогнуло. Как завороженная она наблюдала, куда дальше двинется его рука. А та, мгновение задержавшись на грудной клетке, последовала вдоль ключицы, пока не остановилась на плече, в том самом месте, где кожа срослась неровно. Он не давил - лишь гладил по контуру, запоминая рельеф, как если бы это была не безликая рана, а причудливая племенная метка, в роде тех, которыми посвящали индейцев во взрослость. Она подняла глаза. Вскоре он оторвал взгляд от её кожи. Посмотрел на неё в ответ. И что это было? Уважение? Благоговение? Просто любопытство? Она не знала. Но она без сомнений знала другу вещь. Он ответил на её ход. Своим, не менее изощрённым и смелым. Она схватила его за воротник. Сжала ткань в руке. Его глаза расширились. Тогда она потянула на себя, соединяя их губы. Почувствовала, как его закрутились в знакомой нагловатой улыбке. Он положил ладонь ей на бедро. Она выдохнула. Закрыла глаза, утягивая его дальше. Наконец-то достойный собеседник... Тепло и лень расползлись по телу в успокаивающем коктейле. С простыней поверх, чтобы не мёрзнуть, и с подушкой под плечами, она лежала на кровати. Изучала стену впереди, попутно перебирая тёмные волосы под рукой. Брала одну прядку. Щупала, ощущая гладкость и пористую текстуру. Потом накручивала на палец, делая глупые завитки, и возвращала на голову. Этот хаос всегда вызывал у неё приступы недовольства. Ну что, неужели так сложно пользоваться расчёской? Кремом для укладки, в конце-концов? Ты хоть и вампир, но и джентльмен, а джентльмену не по статусу носить на голове гнездо. И вот она лежала и накручивала, чувствуя, как то недовольство потихоньку рассасывается, а на смену ему приходит что-то совсем тихое и тёплое. Ведь это же Алукард, а с Алукардом любые рамки бесполезны. Что ни говори, ни предлагай - всё равно всё сделает по-своему, да так, что пожалеешь, что хоть что-то сказал... Она хмыкнула себе под нос, а потом взяла, да и!... Одним махом растрепала все те аккуратные кудряшки, возвращая голове первозданный хаос. - М-м... Ага, правильно думаешь. Со мной правила бесполезны... По лицу расползлась предательская улыбка. - Ой, да помолчал бы! Он тепло рассмеялся. Вибрации прошли и через её тело, а остатки напряжения тут же смыло. Она вздохнула. Не заметила, как смягчилась улыбка. Оторвавшись, наконец, от его макушки, она бросила взгляд вбок. Сквозь окна пробивался лунный свет. Он оставлял на паркете полосы, в которых даже пылинки обретали какую-то белую, загадочную лёгкость. Она двинулась. Вихрастая голова соскользнула и упала на матрас. - Эй! Она к тому моменту села. Дёрнула простыню, лишая ткани тело, лежавшее на кровати. - Интегра! Да! - Она поднялась. Повязала её на поясе на манер банного полотенца. Взяла в руки слишком длинные края, чтобы те не волочились по полу. Сама подошла к балконной двери. - Куда?... Однако стон усталости и боли тут же потонул в уличной симфонии. Она прошла босиком по каменному полу, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Вскоре встала у стены ограждения, что доходила ей до середины груди. Отпустила простыню. Сложила руки поверх. Она сделала вдох. Легкие наполнил запах ночной сырости и прохлады. Будто принцесса в замке, она осматривала свои владения - и сад, и крепостную стену, что ограждала территорию поместья, и даже Лондон вдалеке - тот пробивался сквозь туман золотистыми огнями. Сзади послышались увесистые шаги. Вскоре на камень сбоку от неё обрушилось тело. Она заслушивалась скрипками сверчков, шёпотом дубовых листьев, а глазами всё бродила по небу. Где же она была... Наконец, перед взором обрисовалась Луна. Однако не полная, да и не белая, какой её часто описывали в сказках - суровая, подернутая смогом Лондонская Луна, что пережила уже не одну войну с нечистой силой... Игривый огонёк, что уж было разгорелся в груди, тут же поутих. Она взялась за подолы своего "платья" и скрылась в помещении. За спиной потонул очередной разочарованный вздох. Вскоре, впрочем, она вернулась. Покрутила между пальцев сигарету, свыкаясь с плотностью и весом, после щëлкнула зажигалкой. Спустя мгновение в воздух полилась белая струйка. Перед взором же забрезжил красный огонёк. Она затянулась, пропуская горечь через каждый нерв собственного тела. Выпустила облако дыма. Алукард сбоку фыркнул. Она окинула его взглядом. Белесая завеса растворилась. Вместе с тем недовольные морщинки на знакомом носу разгладились. Она задумчиво хмыкнула. Сделала новую затяжку. - Не понимаю, зачем люди травят сами себя... Окинула взглядом. Собеседник сложил руки на ограждение перед собой. Лениво изучал далёкий городской пейзаж. Она пустила в сторону собеседника тонкую струйку дыма. Алукард замахал ладонью, словно избавлялся от назойливого насекомого. По лицу расползлась крошечная улыбка. Которая, впрочем, растворилась с новой порцией горечи. - Просто порой на душе бывает так горько, что хочется, - затянулась. Выдохнула в пейзаж, - Чтобы и мир соответствовал. Небо, которое, прежде, показалось ей чистым, тут же затянуло дымным облаком. От этого на лице появилась какая-то горькая, совсем не весёлая улыбка. Она опустила глаза. Тут же столкнулась с рукой, выставленной рядом. Алукард требовательно сжал и разжал пальцы. Она хмыкнула, но таки опустила свёрток туда. Алукард присматривался к сигарете, как к артефакту чужой, инопланетной жизни. Изучал пепел на конце, бумажные обороты, сжимал в пальцах корпус, пытаясь понять структуру и плотность. То хмурился, то щурился, но не отстранялся. Наконец, после долгих примерок, он поднёс её к губам. Балкон тут же сотрясся от кашля. Выставив сигарету на расстоянии, будто пытаясь обезвредить, он вытирал ладонью рот. Она закатила глаза. Выдернула вещь из его рук, по пути ловя искренне недоуменный взгляд, и затянулась. Глубоко-глубоко, чтобы каждый бронх прочувствовал яд. Горько? Должно быть. Но... Вновь посмотрела на Луну. А ту, едва выглянувшую, затянуло очередным сажевым облаком. Когда бывало по-другому?