Кошка и мышка

Если бы Тамара составляла топ худших идей Элл — эта бы заняла почётное первое место. Включайте фанфары, погромче овации и про салюты не забудьте. У Элл вообще всегда было до хуя идей для досуга. От пива с колой под второсортные хорроры, где все умирают тупо и заслуженно, до внезапных выездов в лес — с палатками, комарами и иллюзией, что всем это нужно. Когда? Да хоть сейчас. Берите всё самое нужное — себя и хорошее настроение, — Элл прогревает машину. И похер, что на улице минусовая температура, вода в лужах покрылась толстым слоем хрупкого, хрустящего под натиском ботинок льда. Тамара блюет в туалете от выпитого спиртного, Матильда спит в машине, заботливо принесённая Элл, прижимая к груди своё ебаное зеркальце, а Тори… А на Тори всем наплевать. По крайней мере, Тамаре — точно. Идея, в целом, простая, как удар по печени: друзья, вечеринка, кега с колой под залог возврата тары и столько бухла, чтобы не думать. Ни о чём. Вообще. Дом трещит по швам. Музыка орёт, как будто ей платят за децибелы. Какая-то «молодёжная хрень для молодёжной молодёжи» — Тамара эти треки слышит впервые и надеется, в последний раз. Её спальню оккупировали Ким и Катя. Риджуэлл не мешает — подглядывает в щель, морщится, когда с кровати, помимо кружевных красных трусов, летит плеер и с глухим стуком валит гитару. Её сегодня, впрочем, мало что волнует. Перед ней пластиковые стаканы, полупустые бутылки. Хочешь — налей в красное и побудь единственным интеллигентом в этом доме, снизу доверху наполненным запахом травы, аммиака и разврата. А хочешь — пей из горла. Лучше на скорость. Идеально на спор. Желательно с кем-то. Но Тамара пьёт одна, с горла, не церемонясь, оставляя почти чёрную помаду на горлышке. Кто-то просит её взять глубже, когда Риджуэлл присасывается к длинному горлу опять, но она шлёт понятный красноречивый взгляд и показывает слишком знакомый жест, разобрать который сможет даже её обдолбаный недоумок-сосед. Она выпивает бутылку за бутылкой, сидит на диване, вольготно раздвинув ноги на манер мужицкого приглашения встать на колени и слюняво отсосать. Но члена у неё, увы, нет. Есть только злость, алкоголь и желание, чтобы никто, блядь, не подходил. Поэтому она просто занимает максимум пространства, надеясь, что никто не рискнёт сунуться. Слишком агрессивная. Слишком пьяная. Слишком не в тему общего вайба «мы тут все друзья». Но если бы всё было так легко — Риджуэлл давно бы сорвала джекпот. На выигрыш купила бы алкомаркет. Или киллера. Или и то и другое, если по скидке. Или купила бы её. За копейки. А Тори бы продалась. Без торга. Сквозь толпу маячат длинные русые рожки. Тамара следит за ними, как зачарованная. Пьяным взглядом скользит по фигуре, фиксирует, что с каждым часом на ней меньше одежды. Сначала толстовка и чёрный плащ. Потом — нахер плащ. Сейчас — греховно короткий алый топ с таким вырезом, что любому монаху стоило бы перекреститься и сбежать в горы, и джинсовые шорты, из-под которых вызывающе торчит резинка стрингов с белыми пайетками. Тамара могла бы подумать: мило. Но всё, что связано с Тори, не может быть милым по определению. Аксиома, блять. Баланс вселенной. Если бы Тори сделала, сказала или надела что-то милое — мир бы просто схлопнулся к хуям. А Тори, как последняя сука и живучий таракан на их убитой годами кухне, всё равно бы выжила. Переползла бы в другую мультивселенную и там докучала другой версии Тамары. И так — по кругу. До бесконечности. Потому что эта алая ведьма, ходячее пламя, ехидная не по праву — всегда добивалась своего. И это бесит. Рожки приближаются. Тамаре — всё равно. Она смотрит на пушистые концы и думает, что они похожи на лисьи уши. Такие же мягкие на вид. Обманчивые. Риджуэлл видит, как она разговаривает с каким-то парнем у стойки. Очередной. Лицо — пустое место, майка с ноу-нейм группой, взгляд — «мне бы её». Тори стоит к нему боком, упираясь бедром в столешницу, и время от времени будто невзначай задевает его локтем. Он краснеет, как идиот. Она — улыбается краешком губ. Сука знает, что делает. Потом появляется сигара. Не тонкая, не изящная, не «для девочек». Дорогая, толстая, вонючая, как грёбанные кубинские «Romeo Y Julieta». Тори держит её между пальцами так, будто родилась с ней. Тасует меж пальчиков, перекладывая. Затягивается глубоко, медленно, будто бы смакуя. Дым выходит плавно, лениво, обволакивает лицо. Она даже не прикрывает губы. Не стесняется. Тамару воротит. Но тошнит не от дыма. Её тошнит от того, что Тори, блядь, вытворяет. С ней. С Тамарой. Глотающей слюни и кусающей губу. Ларссон опирается о стойку. Нет, не просто опирается — накреняется. Всем телом. Спиной, задницей, бёдрами. Как будто специально выталкивает этот чёртов зад назад, подчёркивая линию талии, изгиб позвоночника, уверенность. Её шорты сидят так, словно были созданы исключительно для этого момента. Чтобы каждая сволочь в радиусе пяти метров подумала ровно то, что думает сейчас Тамара — и возненавидела себя за это. Риджуэлл краснеет, как пятиклассница. Но это просто алкоголь. И точно не вишенки Тори, красноречиво выпрыгивающие из топика с каждым её движением. И не узкие шорты. И не подкаченные руки с бинтами на предплечьях. И, твою ж мать… Она смеётся. Громко. Хрипловато. Не «миленько», а так, что слышно через музыку. Паренёк что-то шепчет ей на ухо — Тори склоняет голову, слушает, кивает, а потом выдыхает дым ему прямо в лицо. Он теряется. Конечно, теряется. Ларссон всегда оставляет людей в дураках. Тамара ловит себя на том, что внимательно следит за каждым её движением — даже совсем ничтожным. Как она перекладывает сигару из руки в руку. Как облизывает губы — не специально, но именно поэтому ещё хуже. Как приглаживает рожки, будто они ей мешают, хотя они ни черта не мешают. Они просто часть образа. Приманка. Насмешка. Как поправляет кромку задравшихся шортиков, но в итоге делает лишь хуже. Потому что движение получается медленным, ленивым, и зад вместо того, чтобы спрятаться, наоборот, выпячивается ещё наглее. Будто специально. Смотри, — говорит она всем своим телом. Смотри внимательно. И бесись. И Тамара бесится. У Тамары под грудью странное, почти иррациональное желание ухватиться за эти греховно пышные бедра, прижать к стойке, уткнуть носом в деревянную поверхность. Или наоборот — развернуть к себе, настойчиво, до боли схватить за талию, сжать так, чтобы не смела вдохнуть, не смела дернуться. И це-ло-ва-ть. Грубо. Зло. Как будто это что-то исправит. То, что кипит у Риджуэлл в крови, она не может никак охарактеризовать. Ненависть? Злоба? Желание? Возбуждение? Убийственная, выворачивающая нутро страсть? Слова не подходят. Ни одно. Но всё-таки ненависти там больше. Она тяжёлая, как свинец. Она давит. А Тори вытанцовывает. Малолетняя кокетка с повадками старой суки. Живучая. Хитрая. Она маневрирует между людьми, пьёт, смеётся, позволяет трогать себя — но строго на своих условиях. Чужие руки скользят по спине, по бёдрам, задерживаются — и тут же исчезают. Кто-то тянется ближе — она наклоняется сама, а потом пропадает, оставляя за собой дым, тепло и ощущение, что тебя только что с блеском наебали. Тори никому не принадлежит. Она просто позволяет. Тамара видит, как какой-то парень кладёт ладонь ей на поясницу —слишком самоуверенно. Ларссон не убирает руку сразу — даёт ему секунду. Ровно одну. Потом слегка поворачивается, скидывает ладонь движением плеча и что-то говорит, улыбаясь. Парень отступает, смеётся, будто всё окей. Ничего не окей. Его только что поставили на место. Сигара догорает медленно. Тори стряхивает пепел — не глядя. Пепел падает на пол, как плевок. И в какой-то момент она переводит взгляд на Тамару. Ну что? Так и будешь смотреть? Музыка грохочет. Люди толкаются. Кто-то орёт. А между ними — натянутая, звенящая тишина. Будто молния, гроза. Но этот обмен невербальными проклятьями нарушает Элл — и Тамара хотела обрадоваться, хотела выдохнуть, но… — Народ! Играем в бутылочку? — Элл оказывается в эпицентре хаоса, а в руках у неё каким-то загадочным образом появляется полупустая — или наполовину полная — бутылка водки. Тамара подпрыгивает на месте, собирает себя, ноги, разум и сжимает бутылку, будто это последний якорь в этом сумасшедшем корабле. Её лицо — смесь искреннего недовольства, усталости и внутреннего «господи, блядь, я ухожу». Она почти вырывается — Элл не замечает её скорых телодвижений в сторону, пока вокруг дивана собирается толпа. Но, черт возьми, джекпот ей не достанется. — Уже уходишь, Тамтам? Рука с почти истлевшей сигарой падает на её плечо. Лёгкая, как пёрышко. Но Тамара чувствует это прикосновение как железный обруч, как сигнал: Попалась. Риджуэлл резко разворачивает голову. Она ещё даже не поднялась с дивана — и уже поймана. Плен алых глаз, плен горячей ведьмы во всех смыслах. Тори наклоняется ближе. Сигара дымится между пальцев. Лицо совсем близко. Дым обволакивает Тамару, липкий, горячий, давящий на ноздри. Она слышит лёгкий, почти насмешливый шёпот: — Ну-у, ты что, кайфолом? Расслабься. Русые волосы ниспадают с плеч прямо Тамаре за шиворот. Щекотно. Ей бы развернуться и разукрасить уж слишком довольное лицо — она эту ухмылку затылком чувствует, глаза не нужны. Да только рука не поднимается, и Элл, кажется, уже заметила их. Риджуэлл сжимает ладони в кулаки, тяжело вздыхает и всё-таки усаживается обратно — всё в той же агрессивной позе. Тори усмехается. Перепрыгивает через спинку дивана, словно ебучая атлетка, и отходит вперед, перехватывая бутылку из чужих рук. — Я первой буду, ладушки? — смеется она, и все вокруг тают от этого кокетства — только не Тамара. Она складывает руки на груди. И молится, чтоб бутылка выпала на кого угодно, кроме неё. (Или…) (Или она немного врушка) Ларссон усаживается на подушки почти напротив Риджуэлл. И почему-то не отводит глаз. Каждое движение Тори фиксируется. Покачивание бутылкой. Наклон головы. Малейший изгиб спины. Каждый жест — как мост между провокацией и угрозой. Тамара чувствует, как внутри что-то напрягается, и кажется, что Тори играет с ней как кошка с мышью. И мышка сама ползет в её открытый рот. Удивительно, но по всем законам жанра горлышко бутылочки указывает на другую бедолагу. И Тамара вздыхает — ненадолго. Потому что в следующую же секунду в груди поднимается эта мерзкая, противоречивая смесь: злость, возбуждение, горячее раздражение, которое щекочет под рёбрами и не знает, куда себя деть. И ещё — да, вот это гадкое, липкое, как пот на спине под футболкой, чувство. Ревность. Тёплая. Стыдная. Риджуэлл не отводит взгляд. Принципиально. Тори привстает. На коленях. Медленно… Другая девушка тоже тянется к ней, ползет через образовавшийся круг. Но Ларссон не смотрит на неё; она косится на Тамару. Именно на неё. С удовольствием и с издёвкой. Их губы сходятся. Сначала — легко, почти невинно, на пробу. Потом — глубже, наглее. Тори обхватывает чужие щёки ладонями, притягивает ближе, срезая расстояние до нуля. Поцелуй быстро становится слишком демонстративным, влажным, нарочито долгим. Не интимным — показушным. Таким, от которого хочется отвернуться. Или разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. Сердце внутри Тамары отсчитывает секунды до своей остановки. Тяжело. И, переборов себя, она резко отворачивается, присасывается к бутылке так, будто там спасение, истина и смысл жизни сразу. Будто это в тысячу раз лучше, чем чужие тонкие желанные губы. Толпа хихикает. Кто-то считает. Считают они крайне медленно и сбивчиво, лишь бы девушки пососались чуть дольше. Или чтобы Тамару точно перекосило, или она сошла от ревности с ума. Да какая, к чёрту, ревность? К Тори? Да не много ли чести, сука?! Тамара прикусывает язык, хмурится, стискивает бутылку. Её совершенно не интересует, как Тори, изображая страсть, скользит рукой под чужую майку — и тут же отводит её. Как не позволяет трогать себя по-настоящему. Как отчаянно, почти нагло, вылавливает взгляд Тамары, разыгрывая весь этот цирк, кажется, исключительно для неё. Для её чёрных, злых глаз. Тамару не интересуют даже собственные мысли. Во-первых, они пьяные. Во-вторых, она тоже. Вот и договорились — протрезвеют, она прислушаемся к ним. А то сейчас они несут хуйню, и слушать это бессмысленно. Пока финита ля комедия — руки на стол и бутылку ближе. Здравым умом не пахнет даже. Когда толпа отсчитала две минуты — Тамаре казалось, вечность — девушки отстали друг от друга и расползлись по местам. На лице Тори, почти до ушей, красная и фиолетовая помада смешались. Она хихикает, утирает рот, размазывает её ещё сильней, и не стесняется, не спешит приводить лицо в порядок. Ларссон смотрит на Риджуэлл. Хитро. С прищуром. Вызывающе. Поправляет майку на груди, та сползает вниз, оголяя ореолы. Да твою мать, когда ты прекратишь? Риджуэлл смотрит на Ларссон. Закусывает губу. Смотрит. Четко. В. Глаза. Это — вызов. И так всё время, пока бутылка не указывает на Тамару. Ей приходится поднять глаза — совершенно нехотя. Перед ней на коленях сидит какой-то парень. Ладони сжаты в кулаки, улыбка нервная, заискивающая. Думает, что она ему язык откусит? И правильно думает. Лицо Тори меняется мгновенно, когда Тамара, под удивлённые вздохи толпы, действительно подползает ближе. Они явно не рассчитывали, что она вообще будет участвовать. Но Риджуэлл — назло. Назло всем, и в первую очередь одной конкретной протокольной морде — забирается на колени к парню, которого видит впервые в жизни. И тянется к его губам. Они сухие. Неприятные. С мятным привкусом — жвачку, что ли, жевал перед игрой? Старательный какой. Он почти не отвечает, только неловко шевелит губами. Тамара раздражённо выдыхает. Ломается? Серьёзно? Она хватает его за ворот клетчатой рубашки и впечатывает в себя. Приоткрывает один глаз — и ловит удивлённый, острый взгляд Тори. И вот тут ей становится смешно. По-настоящему. Назло она углубляет поцелуй, неаккуратно, грубо, без нежности. Просто чтобы доказать. Себе. Ей. Всем. Толпа реагирует шумно. А Тори… Тори ухмыляется. Сучка. Она наклоняет голову, рассматривая Тамару, будто новую игрушку. В глазах — азарт, интерес и что-то ещё. Тёмное. Нехорошее. Как только толпа отсчитывает минуту, Тамара отстраняется. Резко соскакивая с чужих колен и брезгливо морщится. Фу. Ещё секунда — и её бы точно вырвало. Бутылка крутится снова. Медленно. С противным стеклянным шорохом по полу, будто издевается. И кто-то тянется за телефоном — конечно, блядь, такое надо снять. Играет сама Тамара Риджуэлл и, о Боже мой, даже не кусается. Элл смеётся, хлопает в ладоши, как ведущая ёбаного телешоу. Тамара не смотрит. Вообще. Считает вдохи. Раз. Два. Три. В голове гудит, в теле — натянутая струна. Всё ещё жарко, всё ещё злится, всё ещё слишком много чувств для одного квадратного метра пола. Бутылка замедляется. Останавливается. Горлышко указывает прямо на Ларссон. Тори медленно поднимает бровь. Улыбка у неё неширокая — тонкая, ленивая, хищная. Она даже не двигается сразу. Просто смотрит. Сидя на подушках, чуть наклонив голову, будто разглядывает добычу, которая сама пришла. Ебучая кошка. В её позе нет ни капли сомнения. Только уверенность. И ожидание. Ну? Давай. Злость поднимается первой — горячей волной прямо к горлу. Потом — возбуждение. Тупое, неудобное, неуместное. Тело реагирует быстрее головы, и от этого хочется себе же врезать. Сильно. Чтобы очнулась. Сердце бьётся где-то в горле. Ладони потеют. Она поднимает глаза. Тори всё ещё смотрит. Не моргает. Не торопит. Уверенная, что сейчас Тамара либо подползёт, либо взорвётся — и в любом случае это будет красиво. И в этот момент что-то рвётся. — Идите вы нахуй, — бросает она хрипло. Резко. Грубо. Ни для кого-то конкретного — для всего этого цирка. Она вскакивает на ноги так быстро, что кто-то отшатывается, кто-то матерится. Стакан падает, плещется алкоголь. Тамара даже не извиняется. Она протискивается через круг, толкает чьё-то плечо, слышит за спиной смех, возгласы, недовольное «эй, куда?!». — Эй, ты чё? — Элл растерянно тянется к ней. — Тамар, ну это же просто игра… Она идёт прочь — почти бежит. В груди жжёт, в голове пусто и громко. Злость кипит, возбуждение не отпускает, только делает шаги резче. Ей хочется курить. Пить. Ломать. Целовать. Убивать. Всё сразу. За спиной кто-то свистит. Тори не смеётся. Тори смотрит ей вслед. Тамара чувствует это затылком.

***

Тамара захлопывает дверь в свою комнату так, что дребезжит стекло в раме. Благо Ким с Катей давно свалили. К чёрту. К чёрту всё. Музыка из гостиной всё ещё орёт — глухо, через стены, будто насмехается. Чужие голоса, смех, визги. Тамара морщится, разворачивается и пинает дверь пяткой ещё раз, для верности. Не помогает. Конечно, не помогает. Её всё бесит. Комната бесит. Этот бардак, который она обычно не замечает. Куртка, брошенная на стул. Разорванные колготки у кровати. Пепельница, полная окурков. Запах — алкоголь, пыль, её собственный парфюм, въевшийся в шторы. Всё давит. Она сдёргивает с себя синюю толстовку, швыряет на кровать. Потом передумывает и смахивает её на пол. Пусть лежит. Пусть всё валяется. Тамара проходит по комнате взад-вперёд, как зверь в клетке. Сжимает пальцы, разжимает. В груди всё ещё жарко, внизу живота — тянуще, противно. Тело не слушается. Голова — тоже. Её бесит Тори. Её бесит, как она смотрит. Как улыбается. Как всё всегда превращает в грёбаный спектакль. Как знает. Как чувствует. Как лезет под кожу, даже не прикасаясь. Бесит, что она уверенная. Что ей можно. Что ей всё сходит с рук. Бесит, что Тамара не знает, что к ней чувствует. Вот это бесит сильнее всего. Потому что было бы проще, если бы это была просто ненависть. Чистая, понятная, удобная. Та, с которой можно жить. Можно плеваться, огрызаться, обходить стороной. Но нет. Тамара ненавидит её — и это правда. Ненавидит за каждый взгляд. За каждую ухмылку. За то, как она стоит, как двигается, как дышит, будто весь мир — её личная сцена. И одновременно… Она хочет её. И это знание режет, как стекло. Сука. Не ясно, про кого. Её бесит, что Тори её тоже хочет. Потому что когда Ларссон что-то хочет — это видно. Взглядами, паузами, этой грёбаной игрой в «подойди-не-подойди». И бесит ещё больше, что Тамара на это ведётся. Что тело реагирует быстрее мозга. Что стоит только вспомнить, как Тори смотрела, — и всё внутри сжимается. Она ненавидит себя за это. Ненавидит Тори за то, что та вообще существует в её голове. Тамара бьет кулаком по комоду, но не помогает. Ни хрена не помогает. Она садится на край кровати, упирается локтями в колени, смотрит в пол. Её бесит, что она ушла. Её бесит, что не ушла раньше. Злость — привычная. Алкоголь — понятный. А вот это тёплое, тянущее, мерзкое желание, замешанное на ревности и ненависти, — нет. И Тамара сидит в своей комнате, среди чужого шума и собственного бардака, и злится. На Тори. На себя. На то, что между ними — что бы это ни было — никуда, блядь, не денется. Но они продолжат это игнорировать. Будут играть в кошки-мышки, забыв, кто из них вообще начинал эту игру и кто давно уже не убегает, а кружит вокруг. И будут бегать друг от друга, к друг другу. До бесконечности. По кругу. Срываться. Будут возвращаться. Делать шаг вперёд — и тут же два назад. Застревать в дверных проёмах, в паузах, в недосказанностях. В этих грёбаных «если бы» и «почти». Пока кто-нибудь не сорвётся первым. И Тамара знает — с холодной, трезвой ясностью, от которой внутри становится ещё паршивее, — что если это случится, то это будет она. Потому что красная ведьма всегда получает то, что хочет. Тамара ложится на кровать. Просто падает — спиной, раскинув руки в стороны, как будто сил держать себя больше нет. Матрас пружинит, скрипит недовольно. Потолок плывёт перед глазами. Музыка из гостиной глохнет где-то далеко, превращаясь в гул. Её вымотало. Злость жжёт изнутри, но тело тяжёлое, ленивое, словно налилось свинцом. Ноги в ботинках всё ещё на полу. Толстовка так и валяется где-то под кроватью. Она закрывает глаза. Её тёмные волосы распластались по кровати, божественным ореолом очерчивая голову. Ебучий нимб. Тело под старой футболкой взмокло. Её бы снять по-хорошему, но Тамаре до жути лень. Дверь открывается. Без стука. Просто — щёлк замка, скрип петель. Тамара сразу понимает, кто это. Даже не глядя. По ненормально тихим, почти беззвучным шагам — так ходят исключительно кошки. По тому, как воздух в комнате меняется — становится плотнее, горячее. Дверь закрывается. Щёлк. Тори стоит где-то рядом. Не спешит. — Ты мне должна, — говорит она спокойно. Почти лениво. Как будто обсуждает какую-то мелочь. Сдачу. Сигарету. Никак не поцелуй. Тамара открывает глаза и медленно поворачивает голову. — Пиздишь, — хрипло. — Я тебе ничего не должна. Тори усмехается. Делает пару шагов ближе. Смотрит сверху вниз, как любит. Как будто это её кровать. Её комната. Её территория. — Ушла, — продолжает она. — Испортила игру. Оставила без поцелуя, униженную на глазах у толпы. Некрасиво, Тамтам. — Переживёшь, — Тамара криво улыбается. — С тебя как с гуся вода. Тори хмыкает. — Вот за это и должна. Она садится на край кровати, почти не касаясь. Потом — без предупреждения — перекидывает ногу через Тамару. Потом подтягивает вторую. Седлает. Не прижимается. Не торопится. Просто оказывается сверху — тяжесть бёдер, тепло, чужое присутствие слишком близко. Ладони упираются по обе стороны от Тамары, в матрас. Волосы падают вниз, щекочут шею. С этого ракурса она похожа на богиню. Тусклый свет из окна режет комнату пополам, подсвечивает Тори сбоку, делая её почти нереальной — будто вырезанной из дыма и огня, почти эфирным призраком. Грудь тяжело поднимается и опускается, скрывая ключицы. Лямка алого топа сдаётся первой, сползает с плеча. Ткань шорт шуршит, трётся о джинсы Тамары — чёрное о чёрное, раздражающе, как наждачка по коже. — Встань, — шипит Тамара, но голос предательски слабый. — Не хочу, — Тори склоняет голову. — И ты не хочешь. И в этом «не хочешь» слишком много правды. Они смотрят друг на друга в упор. Слишком близко. Дыхание сбивается. Между ними — злость, желание и ещё что-то опасное, чему нет названия. Тори медленно выпрямляется, усаживается удобней, чуть сползая вниз. Её руки горячие, с красным коротеньким маникюром падают на ширинку Тамары. Поддевают ремень в черно-белую клетку. — Ты меня бесишь, — выдыхает Риджуэлл, откидывая голову назад. Щёлкает пряжка. Шуршит одежда. — Взаимно, — отвечает Тори почти ласково. Улыбка на её лице исчезает. Остаётся только серьёзный, внимательный взгляд. Ведьма всегда получает, что хочет. Алая ведьма. Кошка. Демон, не то с ушами, не то с рогами на голове. Не то просто чертила. Бледные руки контрастом кажутся на чуть смуглой, загорелой коже. Они гладят впалый живот, накрывая проколотый пупок ладонью плашмя. Тамара шумно втягивает воздух сквозь зубы. Ненавидит. Хочет. Обе эмоции бьются в груди, как звери в одной клетке. Риджуэлл не смотрит на неё — голову поднять не в силах, упорно сверлит взглядом потолок. Будто ищет там написанное сверху послание. Божественную истину. На периферии маячат лишь длинные рожки — и те исчезают, когда Ларссон наклоняется вперёд и её язык касается холодного живота. Язык такой же тёплый, влажный. Он скользит от пупка и обратно, мочит кромку трусов, выглядывающих из-под джинс. Тамара тихо вздыхает, на грани гортанного стона. Выгибается навстречу и зарывается рукой в собственные волосы, откидывая чёлку назад. Лишь бы Тори не трогать. Лишь бы не сорваться, не вцепиться, не притянуть — и множество других «не». — Ты охуела, — говорит она глухо, чуть приподымая голову. Ларссон мычит. И присасывается к нежной коже, чуть спуская белья резинку. Горячо чертовски. Тори сжигает. До тла. До золы. И злиться на неё уже нет сил, да и желания, если честно, уже тоже нет. В комнате становится душно. Неприлично. Как в августе, когда в мареве дохнут даже комары и всё липнет к коже. Тамаре хочется сорвать с себя футболку, вдохнуть глубже, сделать хоть что-нибудь. Но она не делает. Потому что любое движение — это уступка. А уступать ведьме — значит проиграть. А Риджуэлл слишком гордая. — Скажи, чтоб я ушла, — тихо говорит Ларссон. — Ну же. Пауза. Тамара молчит. Потому что если скажет — это будет ложь. А врать сейчас нет сил. Ни капли. — Вот и я о том же, — шепчет Ларссон. Риджуэлл привстанет на локтях, психуя. Тори тоже подаётся вперёд. Не думая. Будто их действительно тянет друг к другу какой-то извращённой, персональной силой притяжения. Поцелуй выходит злой. Жадный. Даже болючий. Острые зубы Тори вгрызаются в пухлую губу Тамары, до синяка, до выступившей крови. Та шипит, но не отстраняется — наоборот, отвечает так же яростно, так же упрямо. Хватает Тори за плечи, тянет ближе, словно хочет либо впечатать в себя, либо оторвать навсегда. Губы мнутся, дыхание сбивается, во рту металлический привкус. Отвратительно. Они не целуются. Дерутся. Выясняют, кто же все-таки прав. И кто проиграл. И кто выиграл. Совершенно не догадываясь, что они обе давным-давно продули. Тори отстраняется на долю секунды — ровно чтобы посмотреть. Увидеть кровь на губах Тамары. Ухмыльнуться. Кровь размазывается по губам. Мейк Тори окончательно испорчен. Обе выглядят так, будто пережили не поцелуй, а драку в подворотне. Помада Тамары успела поблекнуть, поэтому она использует свою кровь, чтобы перекрыть чужие отпечатки. Ревность. Это смешит. И пугает. Тамаре кажется, что она сходит с ума. Причём крайне стремительно. — Долг погашен? Риджуэлл привстает на локтях, и Тори вешается ей на шею, утягивая в сидячее положение. Рука Тамары скользит на чужую поясницу, подцепляя и наматывая блестящие стринги себе на кулак. — Я беру проценты. — Понятно. И красный топик падает как символ капитуляции.