Там, где горят мосты и глаза

Дима молча увёл Никиту обратно в комнату. Закрыл дверь. Отрезал кухню. Отрезал смех. — Ложись, — сказал тихо. Никита послушно залез под одеяло, всё ещё дрожа. Дима сел рядом, поправил плед, сел ближе, положил руку ему на спину — тяжёлую, надёжную. — Я тут, — сказал он глухо. — Я никуда не уйду. Никита уткнулся лицом ему в грудь. Дима сидел, пока дыхание брата не стало ровным. Пока тот не уснул, сжимая край его футболки. Только тогда он осторожно высвободился, встал, посмотрел на спящего — и внутри что-то окончательно щёлкнуло. Он вышел на кухню. И вот тогда злость поднялась. Не вспышкой. Волной. Тяжёлой, чёрной, как нефть. — Где он живёт, — сказал он спокойно. Мать даже не сразу поняла. — Кто? Дима подошёл ближе. Очень близко. Так, что она подняла на него мутные глаза. — Мужик. Которого ты сегодня привела. Где он живёт. — Ты чё… — она хмыкнула. — Охуел, что ли? Дима наклонился. — Где. Он. Живёт. Что-то в его голосе изменилось. Мать замолчала. — За рынком… — буркнула. — Пятиэтажка. Кажется, третий подъезд. Дима кивнул. Он шёл быстро. Почти бежал. Сигарета догорела между пальцами, он не чувствовал жара. В голове было одно: Он ребёнок. Он мой брат. Ты смотрел. Подъезд был тёмный, вонял мочой и старым алкоголем. Дима поднялся по лестнице. Сердце билось не часто — тяжело, как молот. Он постучал. Дверь открылась. — Что надо? — успел сказать мужик. Дима ударил сразу. Не думая. Не останавливаясь. Кулак. Локоть. Снова кулак. Он вдавил мужика в стену, бил в лицо, в живот, в горло. Слышал хрип, чувствовал, как под костяшками ломается что-то мягкое. Мужик пытался закрываться, сползал по стене, но Дима не отпускал. — Ты смотрел, — выдыхал он между ударами. — Ты трогал его. Он ударил ещё. И ещё. Пока в какой-то момент не понял, что может не остановиться. Мужик уже не сопротивлялся. Сидел на полу, захлёбываясь, закрывая голову. Дима схватил его за ворот, приподнял, заглянул в лицо — разбитое, опухшее, чужое. — Если ты ещё раз, — сказал он тихо, почти шёпотом, — подойдёшь к моему брату… Он наклонился ближе. — Я тебя не побью. Я тебя убью. Понял? Он отпустил. Мужик рухнул на пол. Дима развернулся и вышел. Домой он шёл медленно. Руки тряслись. Кулаки были в крови — не своей. Он закурил, затянулся глубоко, будто пытался забить дымом то, что всё ещё кипело внутри. Он зашёл домой тихо. Заглянул в комнату — Никита спал. Дима сел рядом. Посмотрел долго. Потом положил ладонь ему на спину — тяжёлую, защитную. — Я рядом, — сказал он шёпотом.  Он встал, пошёл мыть руки. Вода была холодная. Кровь уходила медленно. И только тогда, глядя на свои костяшки, Дима понял: что-то в нём перешло черту. И обратно уже не вернётся. Этой ночью Дима так и не уснул. Он метался по квартире, как зверь в клетке. То ложился рядом с братом, прислушиваясь к его дыханию, то вставал — резко, будто что-то толкало изнутри. Курил. Умывал лицо холодной водой. Снова курил. Тыкал в телефон, не читая, просто чтобы занять руки. Сидел на краю кровати, потом снова поднимался. Тело было уставшим, а голова — нет. Он сел на подоконник на кухне, уставился в ночь. За окном — те же серые дома, те же тёмные окна, тот же район. Всё одно и то же. Грязь. Мерзость. Боль. Дима сжал челюсть. — И это всё? — пробормотал он себе под нос. — В этом мире вообще есть что-то хорошее? Хоть что-то… живое? Мысль мелькнула неожиданно. Не оформленная. Не логичная. Не Ксюша. Не мать. Не брат. А Слава. Точнее — не он целиком. А короткий, почти нелепый фрагмент: светлые волосы у самого виска, как они легли, когда Слава тогда прижался к нему. Мягкие. Совсем не такие, как у всех вокруг. И то, как Дима это заметил — против воли, мельком, но слишком отчётливо. Он резко выдохнул и тут же оборвал себя, почти вслух, жёстко: — Чё за хуйня? Дима отвёл взгляд от окна, потёр лицо ладонями, будто стирая мысль вместе с кожей. — Пиздец… — прошептал он. — Совсем поплыл. Он закурил ещё одну сигарету и стоял, уставившись в раковину, пока дым медленно заполнял кухню. Но мысль уже застряла. И как бы он ни гнал её — она не уходила. Этим утром Слава в универ не пошёл. Он проснулся рано, ещё до будильника, с тяжестью в груди, будто кто-то всю ночь давил изнутри. Настроения не было совсем. Сердце ныло — тупо, упрямо, одним именем. Дима. Слава сел в кровати, утонув в подушках, взял телефон — и даже не подумал. Просто набрал номер. Гудки тянулись долго. Слишком долго. Потом в трубке раздалось глухое: — Чё? — Дима… — устало сказал Слава. Он выдохнул, будто собираясь с последними силами. — Ты теперь… ненавидишь меня? Молчание. Короткое, тяжёлое. — Нет, — ответил Дима. Слава прикусил нижнюю губу, прикрыл глаза. — Дим… я могу к тебе прийти? — Зачем? — холодно бросил тот. — Чтобы… — Слава даже не стал думать. — Просто тебя увидеть. Тишина повисла плотной стеной. — Ты не понял, — наконец сказал Дима. — Ты не на того посмотрел. Слава сглотнул, в груди болезненно сжалось. — Я просто побуду рядом, — тихо сказал он. — Просто. Тихо. — Что это значит? — резко спросил Дима. — «Быть рядом»? Зачем? Для чего? Слава больше не мог держаться. — Дима, я просто хочу быть с тобой. Рядом. Видеть тебя. Слышать… я просто… Он замолчал. В горле встал ком. В трубке было тихо. — Я просто хочу тебя увидеть, — хрипло повторил он. — Скажи что-нибудь, — почти прошептал Слава. — Дим… Дима тяжело выдохнул. — Не надо этого, — сказал он глухо. — Что ты от меня хочешь? Я что, похож на такого? Слава закрыл глаза. — Хорошо… — тихо сказал он. — Я понял. Тишина. И вдруг Слава сорвался — резко, на эмоциях: — Я всё равно приду, Дима! Хочешь ты этого или нет — я приду, блять! Связь оборвалась. Слава остался сидеть с телефоном в руке, глядя в пустоту, уже понимая — он перешёл черту. И назад дороги нет. Дима скинул звонок. Постоял пару секунд, потом раздражённо провёл рукой по лицу. — Твою мать… — выдохнул сквозь зубы. Что за выходки у него такие? Он вообще понимает, что ему говорят? Что с ним не так… больной. Дима сел на стул у кассы, уставился в потухший экран телефона. Пальцы сами сжались в кулак, потом разжались. Он придёт. Мысль встала жёстко, без вариантов. И от этого внутри неприятно кольнуло. И что дальше? Что он тут делать собрался? Ему и так сейчас было не до этого — дом, мать, брат, этот чёртов мир, который каждый день проверяет на прочность. И вот ещё это. Дима тяжело выдохнул, откинулся на спинку стула. — Этого мне сейчас только и не хватало… Он усмехнулся криво, без веселья. Это что — карма? Экран телефона так и лежал тёмным, но Дима смотрел на него, будто ждал, что тот снова загорится. Через пару часов в магазин вошёл Слава. Собранный. Спокойный — слишком спокойный для того, что у него внутри. Перед приходом он всё прокрутил в голове, выстроил себя по косточкам, настроился. Это не был импульс. Это было решение. Он хотел Диму. И собирался брать тем, чем умел: настойчивостью, взглядом, честностью — без игр и отходных путей. Дима стоял у кассы и считал выручку. Поднял глаза на Славу лишь на секунду — и тут же опустил обратно, будто его и не было. Слава подошёл быстрым, тяжёлым шагом. Остановился по другую сторону стойки. Их разделяла только касса — узкая, условная граница. Дима продолжал считать, не глядя на него. Слава смотрел на него так, словно собирался схватить — и не отпустить. Но теперь это было иначе. Он знал, зачем пришёл. И отступать не собирался. Дима тяжело выдохнул. — Чё? Слава скрестил руки на груди. Голос ровный, без дрожи. — Дима, я пришёл к тебе. К тебе. Он сделал паузу. — И я буду тут столько, сколько захочу.  Дима нахмурился, наконец поднял взгляд. — Ты чё, малой, совсем ебанулся? Слава усмехнулся — коротко, зло. — Да. Он посмотрел ему прямо в глаза. — Да, Дима. Я сошёл с ума. Из-за тебя. Дима резко выдохнул, отвернулся. — Мне ещё тебя не хватало… больной. Слава даже не обиделся. Улыбка стала шире, почти спокойной. — Да, — кивнул он. — Больной. Пауза. — На всю голову. Из-за тебя. Между ними повисла тишина — тяжёлая, густая, из тех, после которых назад уже не возвращаются. Но Слава нарушил её. Он знал, зачем пришёл и для чего. Прежде чем заговорить, сделал затяжку электронной сигареты, медленно выдохнул и нагло сказал: — Если поцелуешь меня… — короткая пауза. — По-настоящему. Тогда, может быть, я уйду. Дима нахмурился. — Ты что, блять, под наркотой? Слава рассмеялся — легко, почти весело. — Выбор за тобой. Он стоял напротив, не отводя взгляда, прямо смотрел Диме в глаза. Это что сейчас вообще такое? — мелькнуло у Димы. Слава продолжил, размахивая руками так, будто объяснял что-то элементарное, почти бытовое: — Хочешь, чтобы я ушёл? Тогда дай мне то, что я хочу — и я уйду. Спокойно. Без сцен. Не буду тут сидеть. Дима провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул. — Я не понимаю, почему до сих пор тебя не убил. — Ты не сделаешь этого, — спокойно ответил Слава. — Потому что это я. А не кто-то другой. Дима подошёл ближе, руки в карманах. Слава стоял, скрестив руки, с наглой, вызывающей ухмылкой. Дима усмехнулся — уже опасно. — Славик… ты специально проверяешь моё терпение? Издеваешься? Или просто решил сегодня лечь в больницу? Слава хмыкнул. — Да что ты такое говоришь… Он усмехнулся ещё шире и добавил, нарочито спокойно: — Ладно, Дима. Я остаюсь. Пойду с тобой домой. К тебе. Дима устало покачал головой, криво усмехнулся, почесал затылок — и вдруг резко, одной рукой, схватил Славу за шиворот, притянул ближе и прорычал почти в губы: — У тебя есть пару секунд, чтобы сейчас уйти отсюда. Слава вздрогнул — но не от страха. Даже лучше, — подумал он. — Теперь игра начинается. Славик понял: думать больше нельзя. Он шагнул вперёд резко, почти грубо, и обхватил Диму за шею обеими руками, притянул к себе — так близко, что между ними не осталось воздуха. Грудь к груди. Дыхание в дыхание. Они застыли. Глаза в глаза — слишком близко, слишком ясно. Слава чувствовал запах Димы: тёплый, мужской, с примесью табака и чего-то ещё — простого, земного, как ночь после жары. От этого запаха внутри всё сводило. Он попытался поцеловать — осторожно, почти пробно, но Дима сжал губы, напрягся всем телом. Слава не отступил. Он прижался сильнее, так резко, что Дима пошатнулся, и где-то за спиной глухо упало что-то — стул или коробка, — но Дима даже не понял что именно. Лёгкий шок. Ступор. Слава поймал этот миг. Одной рукой он всё ещё держал Диму за шею, а другой медленно, почти невесомо провёл по его затылку — не хватая, не давя, а гладя. Пальцы скользнули по волосам, задержались у основания черепа. Так нежно, так осторожно, что по коже Димы пробежали мурашки — предательски, против воли. Слава почувствовал это сразу. Ну же, Дима… Что ты чувствуешь? Покажи мне. Скажи. Я не могу без тебя… и не хочу. Он не говорил этого вслух. Он просто дышал рядом, губы в миллиметре от губ, большой палец медленно двигался по коже затылка, будто уговаривал, будто обещал безопасность там, где её быть не должно. И именно в этот момент Дима сделал то, чего не ожидал ни Слава, ни он сам. Его рука, до этого сжатая в кармане, медленно поднялась — будто отдельно от тела, отдельно от воли. Он не рванулся, не схватил, не оттолкнул. Просто коснулся. Кончиками пальцев — осторожно, почти неловко — задел прядь светлых волос, выбившуюся Славе на лоб. Движение было спокойным. Медленным. Непривычно мягким. Он убрал эту прядь с лица — не резко, не демонстративно, а так, как делают, не задумываясь. Как будто это было самым естественным жестом в мире. Оба замерли. Слава перестал дышать на мгновение. Его руки всё ещё были на шее Димы, но хватка ослабла сама собой. Он почувствовал прикосновение сразу — тёплое, настоящее, слишком интимное для того, чтобы быть случайным. Дима понял, что делает, только когда пальцы уже скользнули по коже у виска. Что… Он хотел убрать руку. Правда хотел. Но не смог. Пальцы задержались, чуть дольше, чем нужно. Большой палец едва заметно провёл по линии виска, словно проверяя — здесь ли Слава на самом деле, или это всё ему мерещится. От Славы пахло сладковато — электронкой, теплом кожи, чем-то солнечным и слишком живым. Этот запах сбивал. Ломал. Делал мысли вязкими. Слава не улыбался. Не говорил. Не давил. Он просто смотрел — внимательно, почти серьёзно. Так, будто впервые не играл. И именно это выбило Диму окончательно. Он резко выдохнул и отдёрнул руку, будто обжёгся. Но шаг назад не сделал. Они остались стоять так же близко — с нарушенной дистанцией, с телами, которые уже сказали больше, чем он был готов признать. Прядь волос больше не лезла Славе в глаза. И Дима знал: он только что перешёл черту.