Там, где горят мосты и глаза

Слава проснулся утром, машинально посмотрел в телефон, выдохнул и распахнул одеяло — и сразу почувствовал это. Боль. Тупую, тянущую, неприятную — где-то в теле и глубже, там, где не лечится ни сном, ни временем. Вчера всё закончилось просто. Даже слишком просто. — Уйди, — сказал Дима. — Не мешайся под ногами. У меня сейчас тяжёлые времена в жизни. Без крика. Без злости. Почти спокойно. После этих слов Слава просто ушёл. Сил что-то говорить не осталось. Ни спорить, ни давить, ни играть. Плечи сами опустились, как будто их отпустили после долгого напряжения, и только тогда он понял — он устал. По-настоящему. Не от Димы. От себя. Слава ещё какое-то время лежал на кровати, уставившись в потолок. Мысли шли по кругу, цепляясь друг за друга. Он не шевелился, будто боялся спугнуть это странное утреннее затишье. Потом резко сел. И в этот момент его будто щёлкнуло. А если… Он выдохнул, почти усмехнулся сам себе. Я просто напишу ему. Одно сообщение. Ничего больше. Если ответит — значит, не всё кончено. Слава потянулся к телефону. Пальцы двигались быстрее, чем голова успевала сомневаться. «Доброе утро. Как ты?» Отправил. Экран погас, а внутри стало неожиданно тихо. Слава замер, глядя на телефон так, будто тот мог заговорить сам. Конечно, он не ответит сразу, — подумал он и выдохнул, будто заранее готовя себя к этому. Он встал, натянул на себя одежду почти автоматически. На кухне он поставил кофе. Пока вода закипала, Слава опёрся на столешницу, опустил голову, прикрыл глаза. Просто смс, — повторил он про себя. Ничего страшного. Ничего лишнего. Телефон лежал рядом. Молчал. Слава сделал первый глоток кофе. И снова посмотрел на экран. Он ждал.  Дима проснулся поздно. Сегодня ему никуда не нужно было. Дома был брат, а мать ещё ночью куда-то ушла бухать. Он открыл глаза и сразу почувствовал рядом под боком тёплый, сжатый комок — Никита спал, свернувшись, как обычно. Дима тихо выдохнул, перевернулся на другой бок и негромко сказал: — Никитос, двинься. Никита послушно подвинулся и почти шёпотом произнёс: — Я хочу кушать. Дима ещё какое-то время лежал с закрытыми глазами, собирая себя по кускам. После слов брата он всё же заставил себя подняться. — Ща, — тихо сказал он. Он встал, натянул спортивки и футболку и пошёл на кухню. Никита потянулся следом. Уселся на стул, поджав ноги, и замолчал. Дима включил плиту. Поставил сковородку, начал готовить яичницу, сделал бутерброды, поставил чайник. Движения были привычные, отработанные — он делал это не глядя, будто по памяти. Никита сидел тихо. Он всегда был таким — запуганным, сжатым, будто старающимся занимать как можно меньше места. Почти незаметным. Всё это было из-за матери. Дима через это прошёл. Пережил. Ожесточился. А на Никиту всё это легло иначе. Его психика была надломлена — не криком, а постоянным страхом. Он был как зверёк, выброшенный в лес в чёрном мешке: живой, но сломанный. Маленький кот, который боится даже шороха и ждёт удара там, где его может и не быть. Дима поставил тарелку перед братом и молча сел рядом. Брат сразу начал есть. Молча. Глаза, как всегда, бегали — цеплялись за углы, за тени, за пустоту. В лице жило недоверие к миру и тихий, постоянный страх, будто вот-вот что-то случится. Что-то плохое. Но рядом с Димой Никита знал: сейчас ему ничего не угрожает. Здесь можно просто сидеть. Кушать. Дышать. Дима потянулся к сигаретам, открыл окно, закурил, усевшись на стул боком. — Что по урокам? — спросил он, глядя на улицу. — Сделал. — тихо ответил Никита. Дима кивнул, не оборачиваясь. — Молодец. Он глубоко затянулся, краем глаза посмотрел на брата и подумал: Как я могу бросить этого ребёнка… Но и жить здесь я больше не могу… — Мама… — тихо сказал Никита. — Я не знаю, где она, — ответил Дима ровно. — Где-то бухает, как всегда. Припрётся — будет опять орать. Так что пока её нет, сходи спокойно помойся и собери рюкзак в школу. Никита кивнул. Из-за всего пережитого он стал заикаться. Слова выходили тяжело, будто цеплялись друг за друга. Он выдавил: — Мама… б-будет опять меня бить сс-сегодня… не уходи, пожалуйста… Дима повернулся к нему. — Сегодня я дома. Он сказал это просто. Без обещаний. Но Никите этого хватило. Никита взял полотенце и пошёл мыться. Дима проводил его взглядом, потом вернулся в комнату. Он взял телефон — без цели, скорее по привычке — и сразу заметил сообщение. Экран ещё не успел погаснуть. Слава. «Доброе утро. Как ты?» Дима усмехнулся — коротко, раздражённо. В груди неприятно дёрнуло, но он тут же задавил это ощущение. Я не понимаю… Ему же чётко сказали. Он провёл пальцем по экрану, будто собираясь стереть сообщение, и подумал зло, с усталостью: Но он ведёт себя как инвалид мозга. Телефон остался в руке. Сообщение — непрочитанным слишком долго для такой простой фразы. Пока Дима прокручивал в голове сообщение, в замке щёлкнуло. Он сразу понял — она. Дверь распахнулась, и в коридор ворвалась мать. Не пьяная в хлам — почти трезвая, от этого только хуже. Глаза злые, движения резкие, голос уже сорвался на крик. — Ты где есть, псина?! Дима выдохнул медленно. Никита всё ещё был в ванной — слышался плеск воды. Это немного успокаивало. Он вышел в коридор. Спокойно. Без резких движений. — Чё? — коротко. Мать, не снимая злости с лица, разулась, ботинки полетели в сторону стены. — Какого хуя мне звонят из школы и говорят, что Никита ссытся в штаны?! Тишина ударила резко, как по ушам. Дима моргнул. Первый раз слышит. Совсем. — Что, блять? — вырвалось у него. Она прошла на кухню, с размаху кинула сумку на стол. — Теперь из-за этой обоссанной мрази к нам соцслужба придёт! — орала она. — В школе сказали, что ребёнок запущенный. Что он в плохом состоянии. Ты ж его опекаешь, Дима, да? Так почему он такой?! Дима стоял в проёме, руки опущены, голос ровный — слишком ровный. — Я работаю. Пашу в магазине сутками. Хожу на шабашки.  — Да нахуй его в детдом! — она взвизгнула. — Заебал! И ты тоже! Он выдохнул. Медленно. Привычно. Это был самый обычный день. Такие были всегда. Крики. Обвинения. Одна и та же пластинка. Но мысль застряла, не давая покоя. Никита… писается? Бред. Он знал брата. Знал, как тот держится, как терпит, как стискивает зубы. Никита мог молчать, мог дрожать, мог заикаться — но такого за ним не было. Дима посмотрел в сторону ванной. Вода всё ещё шумела. И впервые за утро внутри поднялось не раздражение — тревога. Никита вышел из ванной — мокрые волосы, кожа ещё розовая от горячей воды. Мать увидела его сразу. — Иди сюда, ты мелкая мразь! — рванула она к нему. Дима среагировал мгновенно. Он встал между ними, резко, жёстко, не давая ей приблизиться. Никита сорвался с места — побежал в комнату, голый, запутавшийся, и нырнул под одеяло, будто в укрытие. Мать орала. Громко. Рвано. — Мам, перестань, — сказал Дима спокойно. — Я с ним поговорю. Спрошу, что случилось. Он зашёл в комнату, прикрыл за собой дверь. Присел на край дивана, осторожно стянул одеяло с головы брата. — Ну, Никитос… — тихо. — Что за дела в школе? Понимаешь, о чём я? Никита кивнул. Медленно приподнялся, губы задрожали. — Пп-после того дяди… боюсь… Дима тяжело выдохнул. Ещё одна психологическая травма? — Понятно, — сказал он вслух. — Одевайся. Я отведу тебя к тёте Тане. Сегодня будешь там. Он вышел обратно на кухню. Хотел что-то сказать — объяснить, поставить точку, — но передумал. Пусть придут, — подумал он. — Пусть посмотрят на это. На неё. — Мерзость, — бросила мать. Дима стоял у раковины, прикуривал сигарету и просто молчал. Она снова сорвалась — уже в сторону комнаты: — Иди сюда, мелкая мразь! Никита вышел. Уже одетый. Осторожно, будто каждый шаг мог быть ошибкой. Он вошёл на кухню, не поднимая глаз. Дима отвернулся, чтобы взять пепельницу. И в эту секунду — Стеклянная бутылка из-под пива полетела резко, без предупреждения. — Блять… — вырвалось у него резко, глухо. Он развернулся и сразу рванул к Никите. Никита дёрнулся от удара, но не упал — просто инстинктивно сжался, будто ждал продолжения. Бутылка отскочила и с глухим звяком покатилась по полу. Не разбилась. Крови не было. Дима уже был рядом. Он схватил брата за плечи, быстро наклонился, заглядывая в лицо. — Эй. Сюда смотри. Никита моргнул, всхлипнул, но кивнул. — Н-нормально… Дима провёл ладонью по его голове — аккуратно, проверяя. Под пальцами уже наливалась шишка. Ничего критичного. Как обычно. Он выдохнул. Медленно. Через нос. Жив. Цел. Значит, можно идти дальше. Дима выпрямился, не глядя на мать. — Одевайся быстрее, — сказал он Никите спокойно. — Куртку бери. Никаких криков. Никаких объяснений. Никаких «ты что творишь». Он знал: говорить бесполезно. Можно орать каждый день — ей всё равно. Мать фыркнула, что-то буркнула себе под нос, но Дима уже не слушал. Он встал между ней и братом просто по привычке — телом, плечом, без демонстраций. Никита быстро пошёл в комнату за вещами. Дима остался на кухне. Потушил сигарету, не докурив, и несколько секунд просто стоял, опершись ладонью о стол. Руки слегка дрожали, но он этого будто не замечал. Испугался — да. Но не удивился. Так было почти каждый день. Он помнил это ощущение слишком хорошо. То же горло, сжатое страхом. Те же крики. Те же удары — не обязательно сильные, но всегда вовремя, всегда в точку. Он тоже так рос. Просто он выдержал. Он научился молчать, прятать боль, сжиматься и пережидать. Стал грубым. Тяжёлым. Закрытым. Выжил. А Никита — нет. Никита был другим. Тоньше. Ломался там, где Дима когда-то просто каменел. И Дима это знал. Именно поэтому он больше не мог оставить его здесь. Он отвёз Никиту к тёте Тане — сестре отца Никиты. Где сам отец, никто не знал: где-то скрывается от полиции, как и всегда, наверняка бухает. По дороге обратно Дима думал: ну напишу я ему, что мне плохо — может, отстанет? Никто не любит чужие проблемы. Он лениво усмехнулся и продолжал крутить эту мысль в голове: что за… стоит ли вообще ему что-то отвечать? Я устал. У подъезда Дима сидел и курил. Лицо серое, под глазами тёмные круги — стресс, работа, переживания за брата дали о себе знать. Он поднялся в квартиру — матери уже не было. Дима выдохнул и лёг спать. Тем временем Слава сходил в магазин, закупился едой и всяким по мелочи, вернулся домой, всё разложил — и в этот момент зазвонил телефон. Мать. Он ответил сразу. — Ну привет, привет, — начала она без паузы. — Как ты? Слава выдохнул, улыбнулся. — Нормально. Думаю сейчас что-нибудь приготовить. — Хорошо, сынулька, — протянула она. — Ну а как там твой этот…? Слава хмыкнул. — Да вот не знаю… Я пытался. — Он не из этих? — осторожно спросила мать. — Да, мам. Блин… — Слава усмехнулся. — И я ведь тоже не из этих. Но вот так получилось, что теперь — из этих. Он засмеялся. Мать тоже рассмеялась на том конце. — Значит, не идёт к тебе в руки? — спросила она. — Да, — коротко ответил Слава. — Ты у меня красивый, умный, яркий, как звезда, — продолжила мать. — И самое главное, Слава, ты у меня хитрый, язвительный, настойчивый и очень-очень смышлёный. Особенно когда надо врать, чтобы получить то, что ты хочешь. Правда, Слава? М? Она засмеялась и тут же добавила: — Ты у меня такой с самого первого дня. Как родился — так сразу и началось: сначала брал криком, а потом уже пошло — хитрость, манеры… ну и всё остальное. Слава рассмеялся до слёз и протянул: — Ну мааам… — Да-да, Слава, — тут же отозвалась она. — Я тебе уже не раз говорила: если что-то нравится — бери. Любой ценой. Ты можешь себе это позволить. А что ему нравится? Есть у него какое-то хобби? Или что-то ещё? — Я не знаю, — ответил Слава. — Но думаю, что-то точно есть. — Вот и покопай поглубже, — спокойно сказала мать. — Узнай. И начни давить на самое-самое… ты понял. — Да. Но… — начал Слава. — Никаких «но», — перебила она. — Как ты думаешь, откуда у тебя сейчас такая шикарная двухкомнатная квартира? А я катаюсь и отдыхаю по миру — откуда всё это? Слава цокнул языком и признал: — Да, мам. Ты у меня лучшая. Я тебя люблю. А отец пусть идёт к чёрту. Мать хихикнула. — Именно. Кстати, Слава, я тебе кинула денежку на конт. А куда ты всё успел потратить? Что покупал, м? — Да так… отдыхал, — ответил он. — Хорошо, — сказала она. — У отца тоже попроси. Скажи, что тебе есть нечего. Наври ему что-нибудь, чтобы дал побольше. Слава усмехнулся. — Хорошо. Проснувшись, Дима всё-таки решил ответить Славе на сообщение. Долго смотрел на экран, потом коротко написал. «Плохо.» Слава увидел сообщение почти сразу. Он тут же взял телефон, пальцы сжались сильнее, чем нужно. Плохо? Ему плохо? Или дела плохо? Или просто настроение? Я же спросил: как ты? Значит, правда плохо… Он быстро набрал. «Что случилось?» Дима курил у окна. Дым медленно уходил в темноту, холодный воздух резал лёгкие. Он написал, не думая. «Устал.» Слава смотрел на экран, будто мог увидеть за словом что-то ещё. Жизнь у него не сахар. Я знаю, — подумал он. Он набрал новое сообщение, задержался на секунду — и всё-таки отправил.  «Хочешь, я приду к тебе? Просто посидим. Хоть в тишине. Не важно.» Дима прочитал. Блять… нет. Он не стал отвечать. Слава ждал. Сначала просто смотрел на телефон. Потом положил его рядом. Он не стал писать больше. В комнате было тихо, но эта тишина давила сильнее любого шума. Время тянулось медленно, и к этому моменту за окнами уже почти наступила ночь. Он снова взял телефон. Потом снова отложил. И вдруг — это чувство. Не мысль, не образ — физически. Где-то под рёбрами сжалось, дыхание стало коротким, неровным. Будто внутри что-то начало подниматься, подступать к горлу. Нет…  Руки стали холодными. В голове зазвенело. Слава понял — если он останется один ещё минуту, его просто разорвёт. Он знал это состояние. Оно всегда приходило внезапно и не спрашивало разрешения. Он сел глубже в диван, подтянул колени, обхватил себя руками. Не помогло. Телефон снова оказался в ладони. Пальцы дрожали, когда он пролистывал контакты — быстро, почти вслепую. Остановился. Мама. Он смотрел на имя несколько секунд. Сглотнул. Если сейчас не позвоню — сорвусь. Нажал. Гудки показались бесконечными. Сердце билось слишком громко, будто выдавая его слабость. Слава закрыл глаза и выдохнул — рвано, неровно. Когда мама ответила, он понял: он успел. Ещё чуть-чуть — и было бы поздно. — Ну, сынулька. Как ты? Слава зарылся в одеяло на диване, сжал телефон и тихо сказал: — Мам… мне плохо. — Слава, что случилось? — сразу насторожилась она. — У меня болит… — голос дрогнул. — Душа, сердце — всё. Всё болит, что есть во мне. Мама ахнула: —  Что произошло? Слава сглотнул, слёзы уже подступали: — Мам… я в него влюбился… Он тяжело выдохнул, будто воздух внезапно стал слишком плотным: — Боже… по самые не могу. Я как будто без него дышать не могу. Мне так тяжело… Он всё-таки заплакал. Руки дрожали, губы тоже. Слова срывались: — Но он совсем другой. Не такой, как я. Мне кажется, он даже не умеет чувствовать тепло… что-то, от чего сердце начинает биться в унисон. Он внутри ледяной. А я… я не смог. На том конце повисла короткая пауза. Потом мама сказала спокойно, но твёрдо: — Так, Слава. Успокойся и послушай, что я тебе скажу. Мама продолжила тихо, осторожно, будто боялась задеть: — Любовь не всегда про тепло и покой. Иногда она про боль. Про страх. Про то, что ты живой. Ты не слабый из-за того, что чувствуешь. Ты настоящий. Она замолчала на мгновение и добавила тише, почти шёпотом: — Если он холодный — это не значит, что с тобой что-то не так. Просто ты умеешь чувствовать глубже. И это не проклятие, сынок. Это твоя сила. Потом она тяжело выдохнула и сказала уже ровнее: — Ты не виноват, что он другой. Но ты и не обязан страдать. Слава… если ты так плачешь, значит, ты уже любишь по-настоящему, да. Но запомни: любовь — это не когда больно всё время. Иногда нужно отпустить не потому, что разлюбил, а потому что хочешь выжить. Её голос стал хриплым, надломленным собственной болью: — Отпусти его… Ты не заставишь, не переубедишь и не сможешь показать ему то, что он сам не хочет видеть. Он сам закрыл глаза. Сам выбрал не чувствовать. Это его выбор. Она сделала паузу и продолжила мягче, с теплом: — А тебе нужно жить дальше. Ты молодой, у тебя много сил. Ты у меня как солнце в холодную погоду — и каждый радуется этому солнышку. Ты мягкий, нежный, у тебя есть сердце. Пожалуйста, сынок… не убивай себя из-за него. Славу накрыла истерика: — Мам! Я не смогу… Я увидел в нём то, что он скрывает. Я единственный, кто сказал ему, что он милый. Это в нём есть — есть! Просто я могу… я могу помочь ему. Помочь увидеть. Почувствовать. Взять его за руку и вести через эту темноту — к солнцу. Мать тяжело сглотнула и тихо спросила: — Слава… а он этого хочет? Ответь себе на этот вопрос. Честно. Слава всхлипнул: — Он не хочет… Пауза. — Пока. Мама ответила медленно, жёстко, не повышая голоса: — Слава, посмотри правде в глаза. Это очень тяжёлый и очень болезненный вариант. Он почти мёртв внутри. Рядом с ним ты будешь постоянно падать, отдавать себя целиком тому, кто даже не хочет на тебя посмотреть. Она замолчала на секунду и продолжила: — Ты готов к этому? Отдать себя в руки, которые тебя сломают? Отдать своё сердце тому, кто разобьёт его в клочья? Голос дрогнул: — Сынок… ты правда готов? Слава не ответил сразу. Телефон дрожал в руке, но он больше не кричал. Истерика схлынула, оставив после себя пустоту — глухую, тяжёлую. Он просто сидел, уткнувшись лицом в одеяло, и дышал так, будто каждый вдох давался с усилием. — Слава… — осторожно позвала мама. Он всхлипнул, сдавленно, почти беззвучно. Потом выдохнул: — Я не готов… — голос сорвался. — Я не готов к этому. Я понимаю, что ты права… я понимаю. Пауза. — Но я не могу не любить его, мам. Слова дались с трудом, будто он признавался в чём-то постыдном. Слёзы текли уже спокойно, без рывков, просто лились — тёплые, упрямые. — Я не хочу за ним бегать, — прошептал он. — Не хочу ломаться. Не хочу быть тем, кто всё время тянется, а в ответ — пусто. Он замолчал, потом добавил почти неслышно: — Но я уже там. Я уже внутри этого. Мама долго молчала. Потом сказала мягко, без нажима: — Я знаю, сынок. Иногда мы понимаем головой, но сердце не успевает. Она вздохнула. — Я не прошу тебя быть сильным. Я прошу тебя быть живым. И не оставлять себя там, где тебя не держат. Слава кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Я постараюсь… — сказал он, неуверенно. — Правда постараюсь. Он замолчал. Слёзы ещё шли, но уже медленнее. Внутри всё болело, но где-то глубоко появилась странная, едва заметная мысль: может быть, эта боль — не конец, а начало чего-то другого. Мама сказала тихо, почти шёпотом: — Я рядом, Славочка. Всегда. Слава закрыл глаза и впервые за весь разговор позволил себе просто лежать и плакать — не сопротивляясь, не объясняя, не спасая никого.