Там, где горят мосты и глаза

Ночь пришла тихо. Палата утонула в полумраке, только мягкий свет от лампы. За стеклом редкие огни, далёкий шум города. Здесь — тишина. Тяжёлая, вязкая. Дима проснулся резко. Будто вынырнул. Без сна, без перехода. Просто открыл глаза и уставился в потолок. Тело сразу напомнило о себе, тупая, тянущая боль в спине, в рёбрах, в ноге. Уже не такая острая, но всё ещё живая. Он медленно выдохнул. Сколько я проспал… Голова была тяжёлая, но ясная. Слишком. Дима повернул голову. Слава был рядом. Сидел в кресле у окна, чуть боком к кровати. Нога закинута на ногу, корпус расслаблен, но это была только видимость. Вся линия тела напряжённая, собранная. Локоть упирался в подлокотник, пальцы касались губ, будто он сдерживал мысль или слово, которое не хотел выпускать. Взгляд — в стекло. Он не двигался. Не спал. Просто сидел. И думал о чём-то своём. Свет от лампы ложился на него мягко, почти осторожно. Скользил по волосам. Пряди спадали на лоб, чуть закрывая глаза, и от этого взгляд казался глубже, тяжелее. Кожа — светлая, ловила этот свет и делала его ещё резче, чётче. Линия скул выделялась, тень ложилась под ними, подчёркивая. Губы слегка сжаты. Тонкая линия, без улыбки. Но не холодная, скорее сдержанная, будто внутри слишком много всего. Глаза…Сосредоточенные. Ушедшие куда-то далеко за пределы этой комнаты. В них не было покоя. Пальцы время от времени едва заметно двигались, будто он прокручивал что-то в голове снова и снова. Он выглядел… красивым. Слишком. Дима смотрел на него молча. Долго. Не ушёл… Мысль пришла тихо, почти осторожно. Он чуть шевельнулся, сразу отозвалась боль, и он поморщился, но не отвёл взгляд. Просто продолжал смотреть. Слава всё ещё не замечал. Дима сглотнул. И сам не понял, почему вдруг стало важно… чтобы он повернулся. Чтобы посмотрел. Пальцы на простыне медленно сжались. — Слав… Голос вышел тихим, хриплым, почти чужим. Слава вздрогнул. Резко. Как будто его выдернули изнутри. Голова сразу повернулась, взгляд нашёл Диму мгновенно. — Проснулся? Он поднялся сразу, почти резко, сделал шаг ближе и уже наклонился к кровати. В голосе усталость, и сквозь неё мягкость. — Болит? Дима смотрел на него снизу вверх, долго, не отвечая сразу. Глаза тёмные, тяжёлые, но спокойные. Пауза. И потом, почти шёпотом: — Ты не спал?  Слава уже сидел рядом, на краю кровати. Не сразу посмотрел на него. Сначала тихо выдохнул, опустив взгляд, будто собирая слова. Только потом поднял глаза. Грустные. — Как я мог спать… когда тебе плохо, — сказал он тихо. — Ты дёргался во сне. Что-то шептал… еле слышно. Дима отвёл взгляд в сторону, выдохнул ровно. — Это от недосыпа. Наверное. Слава снова опустил взгляд. Одна рука ушла в карман, другая сжала край одеяла, медленно, почти нервно, комкая ткань. Было видно — он что-то держит внутри, слова застряли. Дима тихо позвал: — Слав… Слава провёл рукой по волосам, откинул пряди назад. Поднял взгляд не сразу. Когда всё-таки посмотрел — в глазах уже не было той привычной жёсткости. — Мне сказали… ты с крыши упал, — тихо, почти ломаясь. — Ты мог умереть… Тишина легла между ними тяжёлой паузой. Дима отвернулся, уставился в сторону, в стену. Слава сглотнул, сдерживая что-то внутри. Голос стал хриплым, с надрывом, он уже не пытался скрывать. — Ты постоянно весь в синяках… в ссадинах… — сквозь зубы, тихо, но больно. — Сейчас с крыши… Что дальше? Что ещё должно случиться? Пауза. Дима молчал. Слава продолжил, уже не сдерживаясь, но всё так же тихо, почти глухо: — Мы не виделись два месяца… Что ты делал всё это время?.. Ты выглядишь как… — он запнулся, сжал челюсть. — Это всё работа или что-то другое? Пауза. Слава выдохнул, отвёл взгляд. — Ладно. Можешь не отвечать… Он скользнул глазами по тумбочке. — Телефон у тебя… не где-то ещё. Уголок губ едва заметно дёрнулся. Грусть никуда не делась, но в голосе прозвучало тихое облегчение. — Это… радует. Между ними натянулась тишина, густая, липкая, как кровь, которая ещё не свернулась. Минута. Две. Слава больше не выдержал. Он резко выдохнул сквозь зубы, глядя куда-то в сторону. — Почему ты молчишь? Голос вышел низким, сдавленным, будто слова резали ему горло. Дима сглотнул. Медленно. Больно. Повернул голову и посмотрел на него, и его лицо скривилось, будто он увидел что-то противное, что-то, от чего внутри всё сжалось. Тяжёлый выдох вырвался из груди, плечи дрогнули. Боль в рёбрах отозвалась остро, но он даже не поморщился — эта другая боль была сильнее. Слава поднял взгляд. Прямо в его глаза. И уже не сдерживался. Голос сорвался, стал громче, резче, почти криком, который он пытался задушить в себе: — Хватит молчать! Говори уже что-то! Слова ударили по палате, как пощёчина.  Дима не выдержал. Что-то внутри него лопнуло, резко. Он сорвался, приподнялся на локтях, хотя рёбра взорвались болью, а спина прострелила до самого копчика. Лицо исказилось, дыхание стало тяжёлым, рваным. — ЧТО МНЕ СКАЗАТЬ ТЕБЕ?! ЧТО, БЛЯТЬ?! Голос хрипел, надорванный, чужой. Слёзы уже стояли в глазах, но он ещё держал их. Слава сглотнул. Подбородок приподнялся, руки медленно скрестились на груди, защитная поза, будто он готовился принять удар. Голос громкий, но без крика, твёрдый и дрожащий одновременно: — Говори со мной. Скажи мне, что происходит. Что между нами. Что с тобой. Расскажи мне… Я ничего не знаю. Дима присел выше. Взгляд — больной, злой, мокрый. Он уже не сдерживался, слова рвались наружу, как кровь из свежей раны: — Между нами?! МЕЖДУ НАМИ?! Пауза повисла, тяжёлая, как свинец. Слава слушал, не дыша. Дима сквозь зубы, с надрывом:  — Я терплю… всё, что ты выкидываешь. Выдох.  — Да блять, я терплю. Я всю жизнь терплю. Голос сорвался. В глазах уже блестело, слёзы скатились по щекам, горячие, тяжёлые, некрасивые. Он не вытирал их. Просто продолжал, тяжело дыша, с хрипом в горле: — Я всю жизнь терплю кого-то или что-то. Я живу для этого? Слава выдохнул, устало, виновато, плечи опустились. Дима тяжело сглотнул, ком в горле не проходил: — Всю мою жизнь кто-то причинял мне боль. Я всю жизнь с этим жил… У меня нет никого рядом, кто бы мне помог… Слава тихо, почти шёпотом: — У тебя есть я. Дима мазнул рукой по лицу, размазывая слёзы, и голос стал ещё горше, с упрёком, с надломом: — Ты? Ты надо мной издеваешься. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, лицо мокрое. Слёзы текли уже неостановимо, плечи дрожали. — Я намучился… За что мне это всё? И вот тогда он окончательно сломался. Плакал уже не сдерживаясь, тихо, тяжело, с глубокими, болезненными вдохами, будто каждый всхлип выдирал из него кусок.  — Я просто хочу любить… и чтобы в ответ меня любили так же. Чтобы рядом был человек… живой. Настоящий. Слава опустил руки. На лице чистая, голая боль. Он смотрел на Диму, глотал, но не спешил обнимать. Не гладил. Просто стоял в этой боли вместе с ним, позволяя ей быть. Дима продолжал сквозь слёзы, голос срывался, становился совсем тихим. — Неужели… Выдох, дрожащий, мокрый. — Неужели я много прошу? Неужели я блять, многого хочу в этой жизни? Дима сидел, сгорбившись, локти дрожали от напряжения, слёзы текли по щекам и капали на простыню, тёмные пятна расплывались. — Я… никому не верю. Никому. Меня вечно кидают. Используют. Я тянусь к людям за теплом, а они… Я Ничего плохого никому не сделал. За что мне такая жизнь?  Голос сорвался, стал ниже, глуше. Слёзы текли уже сильнее, с мокрым хрипом в горле. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, но только размазал. — Где мне найти то самое тепло? Не выпрашивать его, а получать взаимно. Я верил… много раз верил людям.  Глаза — красные, мокрые, в них стояла такая голая, животная усталость, что воздух в палате будто стал тяжелее. Но он не останавливался. Слова рвались, как гной из старой раны. — Этот мир мне абсолютно понятен. Здесь есть только одна боль. Здесь нет живых и тёплых людей. Они все пустышки. Я никому не нужен… просто как друг. Или как любимый человек. Никому. Я вкладывался много раз… это нечестно. Я раз за разом проживаю это. Терплю всё. Глотаю всё это дерьмо. Я умер… но всё ещё дышу. Он всхлипнул — тяжело, по-мужски, плечи тряслись, но без истерики. Просто глубокий, надрывный звук, который выворачивал наизнанку. Руки сжались в кулаки на простыне. Дыхание стало совсем рваным, прерывистым, будто он тонул и не хотел выныривать. Он поднял взгляд на Славу сквозь мокрые ресницы — сломанный, злой, умоляющий одновременно. — А когда совсем припрёт… я пью. Не потому что нравится. Не ради кайфа. Просто… становится легче. Забываю хоть на пару часов. Выдыхаю. Всё это говно уходит на дно, и я могу просто лежать и не чувствовать. Он смотрел в одну точку, мимо Славы, в стену. — Я никому нахуй не нужен. Нет никого, кто бы по-настоящему хотел мне добра. Нет никого, кто бы меня понял.  Дима замолчал. Только тяжёлое, мокрое дыхание и тихий скрип кровати. Слёзы всё ещё текли, но теперь медленнее, будто даже они устали. Слава сидел напротив, бледный, с плотно сжатыми губами. Дима продолжал. — Да, мне чертовски больно… — выдавил он, и голос сорвался на низкий, дрожащий рык.  — И я не буду больше этого скрывать. Меня разрывает на куски, да. Блять… так больно, что иногда дышать не могу. Он прижал ладонь к груди, пальцы вцепились в ткань. — Я всё время задаюсь вопросом… за что мне это всё? Я родился, чтобы страдать? Только для этого? Каков смысл в такой жизни, если каждый день это просто новая порция боли? Зачем я живу, если всё равно в итоге остаюсь один с этим дерьмом? Дима поднял взгляд — глаза красные, опухшие, в них стояла такая пустота и такая ярость одновременно, что воздух в палате будто сгустился.  — Я устал. Я пиздец как устал… Последние слова вышли совсем тихо, почти шёпотом, но в них было всё — вся эта многолетняя тяжесть, вся невысказанная ломка. Он опустил голову, уткнулся лбом в ладони, и тело сотряслось в тяжёлом, беззвучном всхлипе. Пальцы дрожали у лица. Тишина после его слов стала почти невыносимой. Только его дыхание и тихий, едва слышный скрип кровати под весом дрожащего тела. Слава всё ещё сидел рядом, не шелохнувшись, лицо белое, как простыня. Через пару минут, Дима немного успокоился. Слёзы всё ещё текли, но уже медленнее, тише. Он откинулся назад, на подушку, тяжело выдохнул, будто выпустил часть того, что душило. Грудь поднималась ровнее, хотя пальцы всё ещё дрожали на простыне. Голос стал ниже, глуше, с хрипотцой после всех этих рыданий, но в нём теперь было что-то совсем голое. — Я встретил тебя… — начал он тихо, почти шёпотом, глядя в потолок.  — Я влюбился. По-настоящему. Как идиот. Думал… Наконец-то кто-то, кто увидит. Кто не кинет. Он замолчал на секунду, сглотнул. Кадык дёрнулся. Слёза скатилась по виску и впиталась в волосы. — И опять… что я получил? Очередную порцию боли. Ты добил то, что ещё оставалось целым. Дима повернул голову и посмотрел на него. Взгляд усталый, мокрый, но уже без ярости, только глубокая, тяжёлая тоска. Губы дрожали, когда он продолжал: — Ты такой же, как все. Пустышка с красивым лицом. Даёшь чуть тепла, и забираешь в десять раз больше.  Он закрыл глаза, выдохнул длинно, прерывисто. Пальцы разжались на простыне. — Я сломан… и уже не знаю, можно ли меня починить. Слава выслушал его молча. Ни слова. Ни движения. Только смотрел — глаза тёмные, мокрые, полные своей вины. Тишина в палате стала почти осязаемой, только тяжёлое дыхание Димы. Потом Слава медленно протянул руки. Осторожно. Как будто боялся, что Дима отшатнётся. Пальцы замерли в воздухе на секунду — проверяя. Дима просто вытер слёзы тыльной стороной ладони, размазав их по щеке. Поднял взгляд. Не отодвинулся. Не сказал «нет». Просто смотрел — усталый, разбитый. Слава придвинулся ближе. Ещё ближе. Кровать скрипнула под его весом. И вот его ладони легли Диме на затылок, тёплые, чуть дрожащие. Пальцы зарылись в волосы на затылке, сжались мягко, но крепко. Он притянул Диму к себе. Лицо Димы уткнулось в его грудь. Слава обхватил его обеими руками, одной за затылок, второй по спине, прижимая осторожно, но сильно. И молчал. Просто гладил. Медленно, тяжело. Ладонь скользила по спине вверх-вниз, пальцы проходили по позвонкам, чувствуя, как Дима дрожит. Другой рукой он продолжал держать его за голову, прижимая крепче к себе, зарываясь лицом в его волосы. Дыхание Славы было горячим, неровным — прямо у Диминого уха. Дима слышал, как бьётся его сердце — быстро, тяжело, будто хочет вырваться наружу. Дима закрыл глаза. Пальцы сами вцепились в бок Славы, слабо, но цепко. Слава продолжал гладить. Без слов. Только дыхание и прикосновения — тяжёлые, тёплые, упрямые. Ему было невыносимо больно смотреть, как Дима дрожит у него в руках. Каждое всхлипывание Димы отдавалось в груди Славы острой, тупой болью, будто кто-то медленно вбивал гвоздь между рёбер. Глаза Славы жгло, горло сжимало, но он молчал. Не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Слова казались мелкими, дешёвыми, недостойными этой тишины. Поэтому он просто держал. Каждый вдох Димы отдавался против его рёбер. Слава уткнулся лицом в его макушку, закрыл глаза. Его собственное дыхание было тяжёлым, неровным, почти таким же, как у Димы. Сердце колотилось так, что, казалось, Дима тоже это слышит. Он не гладил успокаивающе. Гладил отчаянно — будто пытался втереть в кожу Димы всё то, что не мог сказать. Пальцы дрожали. Руки были горячими, чуть влажными от напряжения. Он прижимал его сильнее, чем нужно, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на секунду, Дима просто растворится в этой палате. И молчал. Только иногда выдыхал — длинно, прерывисто, прямо в волосы Димы. Он не знал, как починить то, что сломал. Поэтому просто был здесь. Держал. Впитывал в себя каждый его всхлип, каждую дрожь, каждую слезу, которая теперь мокрым пятном расплывалась на его груди. Дима всё ещё цеплялся за его бок. Слава прижал губы к его виску, не поцелуй, просто прикосновение. Горячее. Долгое. И снова — тишина. Только их дыхание, только тепло двух тел и эта невыносимая, тяжёлая нежность, которая болела сильнее любой правды. Слава медленно поднял ладони к лицу Димы — тёплые. Большими пальцами осторожно провёл по мокрым щекам, стирая свежие следы слёз, и приподнял его взгляд на себя. Глаза в глаза. Близко. Так близко, что Дима видел, как дрожат его ресницы. — Я… я буду с тобой рядом, — выдохнул Слава. Голос низкий, надломленный, будто каждое слово стоило ему крови. Дима выдохнул — длинно, тяжело, будто выпустил весь воздух из лёгких. Губы задрожали. — Я устал жить… Слова упали, как камень в колодец. Тихо. Страшно. Слава сглотнул, придвинулся ещё ближе, ладони всё ещё держали его лицо, не отпускали. — Я буду рядом. Каждый день. Я люблю тебя. Ты мне нужен. Очень. Голос Славы сорвался на последнем слове. Он говорил это так, будто боялся, что если не скажет сейчас — уже никогда не сможет. Дима резко отстранился. Отвернулся. Лёг на бок, спиной к нему, и резко накинул на себя одеяло, будто хотел спрятаться от всего мира. Ткань натянулась на плечах, скомкалась в кулаках. — Этот мир гнилой и жестокий… — тихо, глухо, в подушку. — Ты точно такой же. Слава сглотнул. Громко. Сел ближе к краю кровати, почти касаясь его спины коленом. Руки легли на одеяло — не обнимая, просто рядом. Тяжёлые, горячие. — Я не буду сейчас просить прощения или жалеть тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это сейчас лишнее. Но я буду рядом. Сегодня. Завтра. Всегда. Хорошо? Дима не ответил. Лежал молча. Дыхание ровное, но тяжёлое — каждый вдох слышно. Он не отодвинулся, но и не повернулся. Просто лежал, глядя в стену. Слава помолчал. Потом медленно, осторожно лёг рядом, лицом к его спине. Не прижимаясь вплотную, оставил тонкую щель воздуха, чтобы Дима не чувствовал давления. Только тепло. Только присутствие. — Я не хочу, чтобы ты сейчас оставался один, — прошептал он в полумрак, почти касаясь губами затылка Димы. — Переезжай ко мне. Пока будешь восстанавливаться. Пока не встанешь на ноги. Я не буду лезть тебе в душу, не буду давить. Просто… буду рядом.  Тишина. Слава не торопил. Просто лежал, прижавшись щекой к его волосам, чувствуя, как медленно, почти незаметно расслабляются плечи Димы. Как напряжение уходит из спины, будто тело наконец позволило себе хоть чуть-чуть сдаться. Наконец Дима выдохнул, длинно, тяжело. И кивнул. Один раз. Коротко. Без слов. Но этого хватило. Слава закрыл глаза, сильнее прижался лицом к его затылку, обхватил рукой за талию — осторожно, чтобы не задеть больные рёбра. И впервые за этот долгий, разъёбанный вечер позволил себе улыбнуться — устало, дрожаще, но по-настоящему. — Хорошо… — выдохнул он в тёплую кожу. И в этой тишине, впервые за долгое время, стало чуть легче дышать.